Книга Без страха и упрёка, страница 123 – Андрей Земляной

— Привычка.

— Странная привычка для пожарного.

— Я не пожарный.

— Тогда ещё интереснее.

Катерина услышала их разговор.

— Люся, не задавай ему слишком много вопросов, — попросила она. — Алексей привык отвечать точно, а некоторые точные ответы лучше не слышать за праздничным столом.

— Хорошо, — согласилась Целиковская. — Тогда простой вопрос. Чем ты занимался до войны?

Штурмин на мгновение замолчал.

Настоящий ответ относился к другой жизни. Биография Алексея Штурмина не объясняла и малой части того, что он умел.

— Учился, работал, занимался спортом, — ответил он. — Ничего особенного.

— Люди, которые говорят «ничего особенного», обычно скрывают самое интересное, — заметила Люся.

— Или не умеют рассказывать.

— Это поправимо, — сказала она и повернулась к Серовой, попросившей передать тарелку.

Ближе к вечеру Александров сел за рояль.

Несколько клавиш звучали глухо, одна западала, но режиссёр только поморщился и сыграл первые аккорды «Бьётся в тесной печурке огонь».

Комната стихла.

Пел он негромко, не пытаясь придать голосу сценическую силу. Несколько гостей подхватили начало, но вскоре замолчали. Почти у каждого за столом кто-нибудь находился на фронте, лежал в госпитале или давно не присылал писем.

Штурмин не пел.

В его памяти эта песня принадлежала войне, которая давно закончилась. Здесь люди ещё не знали, кому из них предстоит дождаться Победы.

Когда Александров закончил, несколько секунд никто не хлопал. Серова подошла к роялю, положила ладонь ему на плечо и поблагодарила. Только после этого раздались аплодисменты.

Следующие песни выбирали веселее.

Молодой актёр сорвался на высокой ноте и сам рассмеялся первым. Потом пела Люся — легко, без напряжения, и уже через несколько строк за столом слушали только её.

Алексей поймал себя на том, что смотрит не на лицо Целиковской, а на её руки, лежавшие на краю рояля.

Люся заметила взгляд и не отвернулась.

После неё спеть заставили ещё двух гостей, а затем Серова повернулась к Штурмину.

— Теперь ваша очередь, товарищ лейтенант, — сказала именинница.

— Я не артист, товарищ Серова.

— Половина стола уже доказала, что это необязательно.

— Я давно не пел.

— Значит, пора вспомнить, — вмешался Александров. — Голос у вас есть. Я слышал, как вы разговариваете.

Алексей собирался отказаться, но встретился взглядом с Люсей.

Она ничего не сказала, только слегка приподняла брови.

— Хорошо, — согласился Штурмин. — Но песня незнакомая. Я услышал её давно и не помню автора.

— О! Интрига однако, — ответил Александров с улыбкой, освобождая табурет.

Штурмин сел к роялю.

Пальцы помнили мелодию. Несколько клавиш отзывались с запозданием, поэтому начало пришлось упростить.

Он выбрал «Ветер перемен».

Кружит земля как в детстве карусель, А над землёй кружат ветра потерь,

Ветра разлук обид и зла, кружат ветра…[1]

Штурмин пел негромко, не пытаясь изображать профессионального исполнителя.

Перед глазами стояли разрушенная фабрика, Сивый возле пулемёта, немецкий штаб и люди, оставшиеся под кирпичом. Песня, написанная совсем о другом, неожиданно легла на эту войну так, словно всегда ей принадлежала.

К середине первого куплета разговоры прекратились.

Александров подался вперёд и следил за руками Алексея. Серова замерла у стола с чайником. Катерина смотрела на Штурмина с удивлением.