Книга Золото, перина и ночная чертовщина, страница 26 – Флор Веско

Ее обостренный слух уловил странный ропот. Она заставила себя не открывать глаз и направилась туда, откуда слышалась эта приглушенная жалоба. Рука уткнулась в дверь. Садима прижала к ней ухо. Голос шел оттуда.

Она открыла глаза, повернула ручку. И вошла в пустую гостиную. Ветер жалобно подвывал в трубе погасшего камина. Но даже теперь, когда глаза успокоили Садиму, уши продолжали ее обманывать, словно бы угадывая какие-то слова в бормотанье ветра.

По стеклам окон струился дождь. Садима, которой все больше становилось не по себе, вошла в соседнюю комнату. И похолодела от страха: здесь стекла были сухие. Она открыла окно и высунулась наружу. Небо было ясное. Однако слева, по двум окнам комнаты, из которой она только что вышла, текла вода. Казалось, будто у фасада два мокрых от слез глаза.

Возможно, из-за дырки в желобе вся вода с крыши стекала на эти окна. А может быть, юная девушка просто пыталась себя успокоить.

Совсем ребенком Садима однажды увидела, как мать, укладывая спать младенцев, рисует большим пальцем у них на лбу защитные знаки. Она стала ее расспрашивать, но мать резко ее оборвала: мала еще для таких разговоров.

С того дня Садима долго играла, будто ищет колдовские силы. Она прокрадывалась в кухню, мочила мизинцы в крови только что зарезанной пулярки и мазала ею веки, надеясь увидеть души самоубийц.

Она убедила Мэй, что умеет колдовать. Та протягивала ей руку, и Садима впивалась в нежную кожу на сгибе локтя, оставляя засос. Затем смотрела на красивый лиловый кружок на белой коже девочки и по его форме предсказывала ей будущее. Еще они рисовали пальцем узоры на предплечье, пока волоски не встанут дыбом из-за гусиной кожи, а в ямочке на затылке не пробежит сладкий трепет.

Однажды мать застала их с Мэй за разговором об этих колдовских обрядах. Кормилицу встревожили нелепые выдумки Садимы, а еще больше – участие в них хозяйской дочки. Садима выслушала тогда целую проповедь: «Колдовство – не игра, и оно не для детей. Это дело запретное и опасное. Если бы госпожа услышала, как ты про это болтаешь, у нас были бы неприятности. Я хочу, чтобы ты никогда больше не играла в такие игры с Мэй и сама в них тоже не играла».

Теперь Садиме было семнадцать, и вместо того, чтобы следовать советам матери, она продолжила обследовать замок.

В конце очередного коридора она увидела кошку, сидящую на круглом столике возле одной из дверей, точно стражник у входа. Кошка уставилась на Садиму. Та ответила тем же. Звериные зрачки медленно сузились. Садима открыла дверь, предусмотрительно не спуская с кошки глаз. В комнате царил кромешный мрак. Она шагнула внутрь, и у нее сжалось сердце. В затхлом воздухе она ощутила какой-то запах.

Садиме захотелось сбежать. Но она заставила себя остаться.

Глаза ее привыкали к сумраку. Запах казался Садиме знакомым, но она никак не могла его вспомнить. Пахло чем-то забродившим. Но это не был приятный аромат кладовой или влажной земли после дождя. И не вонь хлева или горячей конской мочи. И не кислый дух чердака, где хранят яблоки.

В углу она различила люльку, покрытую пылью. Сердце Садимы забилось, и тут же сами собой всплыли слова:

Впервые слова пришли так внезапно. Обычно она сама старалась расслабиться, и тогда они возникали. Но сейчас это было сродни вторжению. Фраза влетела без приглашения и не желала улетать. Она крутилась в голове, стучала в виски, будя беспричинную тревогу. Садиме казалось, что она не дает ей думать. Ей не нравился ритм стишка, не нравился нахальный, вопросительный тон. Она зажала ладонями уши. Без толку.