Книга Соперница королевы, страница 49 – Элизабет Фримантл

Пенелопа приблизилась к портрету отца и взглянула на него, словно впервые. Облаченный в черненые доспехи с затейливыми позолоченными вставками и красной бархатной оторочкой, Уолтер Деверо смотрел на нее, будто время повернуло вспять. Под густыми усами скрывалась улыбка – внешняя суровость уживалась в нем с неутолимой жаждой жизни. Пенелопе внезапно вспомнилось, как ему подгоняли эти самые доспехи; он надел на нее шлем и играл с ней, открывая и закрывая забрало.

Образ отца неизбежно вызвал воспоминания о его последнем распоряжении относительно ее судьбы. Знай он, что за человека уготовили дочери в мужья, ни за что не разрешил бы подобный брак. Пенелопа представила, как Сидни на коленях умоляет королеву дозволить ему жениться, и ее охватила знакомая ненависть к этой женщине. Отец предпочитал благородство богатству, а Сидни был воплощением благородства.

С наступлением весны он вернулся ко двору. Пенелопа всячески старалась избегать его, черпая силы в победе над мужем. Она старалась не запутаться в сложной сети интриг, плетущихся в королевских покоях, не сводила глаз с Берли и Сесила, собирала сведения о готовящихся заговорах, накапливала информацию для матери, однако присутствие Сидни было для нее невыносимым.

Однажды вечером Пенелопа сидела в углу кабинета королевы, притворяясь, будто дремлет, на самом же деле наблюдала за разговором между Сесилом и незнакомым молодым человеком. Она испытывала некоторое сочувствие к сыну Берли из-за его уродливого сложения, но что-то в нем ее беспокоило. Сесил, тревожно оглянувшись, передал незнакомцу кошелек – действие весьма подозрительное. Вероятно, в конце концов Пенелопа все-таки уснула, потому что проснулась от восторженного взгляда Сидни, взирающего на нее, словно астроном на созвездие. В кабинете больше никого не было. Несмотря на возгоревшееся пламя, она почувствовала себя оскорбленной тем, что он разглядывает ее исподтишка.

Вероятно, у Пенелопы на лице отразилось возмущение.

— Прошу прощения, Стелла. Я не мог удержаться, – проговорил Сидни с таким пристыженным видом, будто совершил ужасное злодеяние.

Пенелопа хотела спросить, за что именно он просит прощения, опасаясь, что он, воспользовавшись ее беззащитным состоянием, украл поцелуй, однако ограничилась предостережением:

— Если нас увидят вдвоем… – Она перевела взгляд на деревянную панель, где влюбленные из давно минувших дней вырезали свои инициалы. Сидни безмолвно вышел, оставив ее с ощущением, будто она увидела призрак.

Пенелопа вновь повернулась к отцовскому портрету. Только сейчас ей бросился в глаза слой пыли, неудачно нарисованная рука, старомодный воротник.

— Почему ты умер? – прошептала она. – Это дело рук королевы или воля Господа?

Глаза отца как будто шевельнулись, однако Пенелопа приказала себе не верить в сказки. За его спиной потускневшими позолоченными буквами был начертан девиз рода Деверо: Virtutis comes invidia. Раньше она никогда не задумывалась над значением этих слов: «Зависть – спутник добродетели». Добродетельный человек неизбежно становится объектом зависти, так зачем стремиться к добродетели, если это толкает окружающих к греху? Пенелопу пробрала дрожь. Кто определяет степень добродетели? Оглянувшись, она заметила, что Сперо задрал ногу над деревянной панелью, громко хлопнула в ладоши, прикрикнула на него и выгнала из зала, в глубине души радуясь возможности отвлечься.