Книга И это пройдет…, страница 173 – Вера Чистякова

Проходя по дорожкам, засыпанным каким-то серым камнем, мимо столбов, между которыми натянута колючая проволока, Ане казалось, что она кожей чувствует, как бежит ток, готовый убить любого, кто прикоснется к забору. В каждом дуновении ветра, в малейшем колыхании воздуха ей мерещились призрачные образы погибших людей. Они выстроились в длинные ряды возле идеально ровных двухэтажных бараков, провожая пустыми глазами живых, с любопытством рассматривающих 10 блок, предназначенный для проведения медицинских опытов, и 11, в котором находилась лагерная тюрьма. Сторожевые вышки, стена для расстрелов, виселицы, отсыревшим деревом смотрящие на красные кирпичные стены бараков, газовые камеры, со следами от ногтей, впившихся в камень в момент агонии, шагнули навстречу, подтверждая масштабность фабрики смерти.

Экскурсовод рассказывал о сортировке узников. Для Ани не было секретом, что несчастных обреченных привозили в лагерь в вагонах для скота, кто-то умирал в дороге, кого-то отправляли в газовую камеру прямо с перрона. Девушка нервно сглотнула: «Может умереть сразу — это везение?» Память подсунула цитату прусского офицера, которую любил повторять ее учитель истории, ставя двойку мающемуся у доски ученику: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Каждый день в 4:30 утра люди отправлялись на изнурительные, а иногда и бессмысленные работы. Их жизнь была полностью подчинена воле бессердечных надзирателей, которые получали наслаждение истязая беззащитных узников: избивали палками, запирали в камерах 90х90, морили голодом, травили собаками, обливали холодной водой и оставляли на морозе. Глядя на трёхъярусные, хлипкие, дощатые нары, покрытые тонким слоем соломы, туалетные дыры в горле у Ани застрял ком, она понимала, что ни минуты бы не смогла вынести в таком месте. Горы обуви, одежды, очков, кружек, щеток, кисточек для бритья, протезов и даже волос возвышались в смотровых залах. Все, отобранное у пленников, когда-то хранилось в районе, называемом «Канадой», более 30 бараков доверху были наполнены вещами. Весь человек, попавший сюда, должен был стать продуктом, удовлетворяющим нужды Германии. Кожа на сувениры, волосы на ткани, кости и жир на мыло, пепел на удобрение.

Последней каплей для Ани стали залы с фотографиями, сотни и сотни лиц: мужчины, женщины, дети, которым судьба уготовила столь страшный конец. Между снимками на белых стенах при особом свете появлялись тени. Это было выше Аниных сил. Она выскочила из здания. Неподъемное чувство вины, боли и горя упали на ее плечи. Она практически задыхалась от рыданий. Красный свет заходящего солнца ударил ее по глазам, она остолбенела, в ушах шумело и кричало.

— Анна, вы как себя чувствуете? — раздался рядом ровный голос.

Девушка повернулась на него, под зеленым, шелестящим деревом стоял Матеуш.

— Ужасно, — честно ответила она, — просто невыносимо, то, что здесь произошло невозможно пережить, а вину искупить.

— Вы так считаете? — спросил он.

— Да, разве может кто-то выйти отсюда и не понимать…

— Давайте я вам кое-что покажу, — предложил Матеуш, с этими словами он достал фотоаппарат, — идите сюда.

Аня подошла и взглянула на снимки. Они явно были сделаны без ведома людей, попавших в кадр. На одном — красивая девушка сидит на железнодорожных путях, подставив солнцу белую кожу, призывно выпятив грудь, она томно смотрит на фотографа, который тут же рядом весело смеется. На заднем плане, прямо за счастливой парочкой, железнодорожная станция Аушвиц 2 (Беркенау), именно на ней проходили сортировки, здесь встречал своих жертв доктор-смерть Йозеф Менгеле. Следующий снимок еще хуже: около виселицы стоят два парня, один делает вид, что вешает другого на ремне, третий щелкает их на телефон. Аня отшатнулась.