Книга Перемена, страница 63 – Лейла Элораби Салем

— Да, — молвила она, теребя в руках свой зелёный ридикюль, — я не хочу никуда ехать; все эти завтраки, обеды, ужины, эти бесконечные приёмы у людей, которых я не знаю, так утомляют; куда как лучше остаться здесь, в этом тихом месте, под сенью кипарис, где сам воздух наполнен блаженственным ароматом чудесных цветов.

— Вы любите цветы? — неожиданно спросил Иммануил.

— Да.

— И какие же?

— Розы: белые ли, или светло-розовые.

— Значит, я был прав.

— В чём же?

— Я заранее надеялся, что вы любите именно розы, ибо как может такая привлекательная дама предпочитать что-то иное.

— Вы хотите сказать, сударь, что, будь я дурнушкой, то мне нравились бы исключительно полевые цветы?

— Может, и так. Но а теперь вернёмся к нашему первому разговору: вы действительно хотите остаться здесь, под сенью уютного сада, погулять по его длинным аллеям? А я стал бы тогда сопровождать вас?

— Если бы только. Но что сказать Михаилу Григорьевичу, коль он спустится с минуты на минуту?

— На сей счёт не беспокойтесь: я всё беру на себя.

Они не договорили: в холле раздались шаги — сначала глухие, затем становясь всё торопливее и торопливее — в гостинную проследовал Вишевский и Иммануил поспешил ему навстречу. Мужчины по-дружески обнялись-расцеловались и после коротких расспросов о здоровье-делах, ни к чему необязывающих, Иммануил сказал:

— Я встретил вашу супругу в зале; сперва поздоровался с ней на почтительном расстоянии, но синьора хранила молчание. Я опешил, подумав, что быть может, обидел её ненароком, а потом приблизился и заметил, что синьора отчего-то бледна и невесела. Я поинтересовался без каких-либо мыслей о причине столь странного положения и госпожа Вишевская пожаловалась, что ещё с вечера у неё сильно болит голова и ей тяжко ходить куда-либо, — искусно соврал он.

— Это правда? — воскликнул Михаил Григорьевич, глянув на жену.

— Да, — тихо проговорила та, стыдливо отворачивая от него взор.

— Почему же вы мне не сказали?

— Не желала беспокоить вас по пустякам, ибо не хочу ставить вас в дурацкое положение.

— Голова — это не пустяк, моя дорогая, — сказал Вишевский, вдруг вспомнив, как его мать всю жизнь мучается с мигренями, — сегодня оставайтесь на квартире, отдыхайте, да и пошлите Петронеллу в аптеку за лекарством.

— Хорошо, спасибо вам.

Комок застрял у неё в горле, горячее чувство постыдного поступка и лжи обожгло её сердце и, скрывая смущение, ненароком ставшее ей укором, она проводила Вишевского до выхода и стояла до тех пор, пока его экипаж не скрылся за поворотом.

— Ну вот, мы остались одни, — тихо сказал подошедший сзади Иммануил и склонился над ушком Елизаветы Андреевны, любуясь поблескивающим на солнце её русого оттенка волос, — весь парк в нашем распоряжении и более никто не смеет помешать нам наслаждаться обществом друг друга.

— А как же Александр, Мигель, Иван, Виктор и остальные? А как на счёт Петронеллы? — смущённо удивилась она, хотя чувства тревоги уже не было.

— Служанку отошлите в аптеку за лекарством — так вы не вызовите подозрений, а на счёт моих соотечественников не беспокойтесь: они даже под пытками не выдадут нас. Ну так что же? Встречаемся за фонтаном через четверть часа?

— Да, — тихо, почти шёпотом сказала она, чувствуя дрожь в руках и коленях.

XXI ГЛАВА