Книга Перемена, страница 60 – Лейла Элораби Салем

— Всё ради вас, наш глубокоуважаемый, любимый русский друг! — также театрально отозвался Оскар Олвера-Франко и лицемерная усмешка покрыла его смуглое лицо, но Вишевский уже того не заметил.

Соседний зал — более роскошный, большой, с высоким потолком, подпираемый толстыми колоннами, был уже полон гостей. Музыканты расположились в специально отведённом для них балконе под алым альковом, отделённого от остального зала низкой балюстрадой.

Первый танец открыли Елизавета Андреевна и Михаил Григорьевич — он, как муж, решил никому не уступать первенство со своей супругой. Мексиканские доны нашли себе пары среди задорных, знойных итальянок, чьи карие игривые глазки и белозубые улыбки не оставляли никого равнодушными. Но второй и последующие танцы Елизавета Андреевна делила между новыми знакомыми; вот она прошла в кадриле с рослым статным Григори, вот кружилась в вальсе с некрасивым, добродушным Леонидосом, а вот партнёром в польке стал галантный красавец Мигель. перед её взором мелькали смуглые лица с азиатскими глазами и белоснежными улыбками; она улыбалась им в ответ по чувству долга, но ничего не ощущала внутри себя: ни трепета женского сердца, ни лёгкого дуновения ветерка.

И тут — в последнем танце, что должен был поставить точку на нынешнем балу, ей подал руку тот, на которого она боялась взглянуть даже мельком. Это был Иммануил — красивейший из тех, кого она когда-либо видела. Елизавета Андреевна на миг прикрыла глаза: чувство тревоги, что нарастало в груди, внезапно сменилось нежным чувством, и она, погружённая в мягкую негу, ощутила на себе его тёплое касание, почувствовала, как его горячее дыхание обдало её тонкую шею; она вся затрепетала в его объятиях, и Иммануил ощутил похожий порыв чувств.

Михаил Григорьевич не танцевал, он пристально наблюдал-присматривался к супруге, но ничего предвзятого не заметил и был рад в душе, что ему не придётся скомпрометировать жену или кого-либо ещё.

Уставшие, но благополучно радостные гости разъехались, разошлись в пять часов утра — перед рассветом. Вишевских попросили ещё задержаться на некоторое время; Иван Сантана-Бланко пояснил. что приглашён фотограф — ради памяти о залоге дружбы.

— Не в нашей традиции отпускать дорогих гостей без подарка, — пояснил Иван, когда фотограф пришёл и уже настраивал фотоаппарат.

Фотограф приказал Елизавете Андреевне сесть на высокий стул с резными ножками так, чтобы шлейф платья лежал у самых ног. Мужчин же — как людей более рослых, он поставил чуть поотдаль вокруг дамы и ненароком, сам того не желая, нашёл место для Иммануила ближе всех к Елизавете Андреевне да так, что он невольно коснулся рукой её оголённого плеча, Михаила Григорьевича же поставил между Александром и Виктором.

— Не шевелитесь, господа… вот сейчас, приготовились и… — раздался звук вспышки, все облегчённо вздохнули — тяжко было долгое время стоять в неподвижной позе. — Вот и всё, господа. Готовые фотографии я вышлю вам через несколько дней.

Когда рассвело и солнце позолотило высокие кроны кипарисов в изумрудный-золотистый цвет, Вишевские готовились ко сну: уставшие, взволнованные. Михаил Григорьевич в лёгком халате сидел в тёмном углу в кресле, испытующе окидывал взором Елизавету Андреевну, так мирно и благополучно разместившуюся перед зеркалом. Она медленно, не спеша расчёсывала свои длинные волосы, а в душе у неё уже родилась искренняя радость, которую она не могла выразить словами.