Онлайн книга «Перемена»
|
Она не могла заснуть всю ночь. То и дело переворачиваясь с боку на бок, впадая то в дремоту, но вновь пробуждаясь, она глядела в чернеющую пустоту, окутавшую всё видимое пространство своей тонкой пеленой. В голове проносились непонятные мысли, вспоминался отрывками прожитый день и когда наступала пора припомнить лица мексиканских синьоров, её как по мановению охватывала тревога, а стоило лишь внутренним взором узреть прекрасное лицо Иммануила, как душу наполняла всетёплая, приятная, сладостная пелена, уносящая с собой в далёкие, невидимые грёзы, но когда приятное видение растворялась в дымке тумана, сердце сжимало та самая привычная уже тревога. "Господи, да что же опять со мной? Неужто это наваждение какое?" — мысленно думала Елизавета Андреевна, стараясь подавить дрожь во всём теле. Рядом с ней мирно спал Михаил Григорьевич, но, раз взглянув на него, она вдруг почувствовала к нему тайную, непонятную ненависть — и это-то к тому человеку, который любил её и от которого она не видела ничего, кроме добра. Тогда Елизавета Андреевна, поистине испугавшись собственных мыслей, поднялась с постели и подошла к углу, где в золотистом окладе стоял Образ. Холодной рукой она зажгла лампадку, трижды осенила себя крестным знаменем и зашептала в тишине: — Господи. Иисусе Христе, Сыне Божий. Спаси и сохрани от наваждений и дум бесовских, и дай покой душе моей, отведи от меня уныние и скуку. Свеча ровным пламенем горела в ночи, освещая бликами кроткий и в то же время строгий Образ. XIX ГЛАВА Следующий день наступил также как и предыдущий, и все прежние дни, только что-то неуловимое изменилось, нечто такое, о чём страшно думать, но приятно мечтать. Дневные лучи жаркого солнца осветили белую опочивальню золотистым светом, вспыхнули раз на тёмно-русых волосах Вишевской, прямо сидящей у зеркала за туалетным столиком, шлафрок из дорогой струящейся ткани, по краям инструктированный французским кружевом, плотно облегал её стройный стан. Вокруг ходил взад-вперёд Михаил Григорьевич: в накрахмаленном сюртуке, весь надушенный, несколько взволнованный, как то бывает у него перед важным собранием, он каждую минуту поглядывал на часы, ожидая приезда экипажа. — Сегодня, — сказал он жене, — будет ужин на первом этаже дворца, который зададут наши мексиканские знакомые. Ныне они разместились здесь, над нами — на третьем этаже, и как соседей, искренне просили принять приглашение на столь желанное торжество. Елизавета Андреевна вытянулась, рука, что расчёсывала волосы, зависла в воздухе, былая тревога кольнула в груди — в самое сердце и она, силившись из последних сил оставаться наивно-равнодушной, напустила на себя наигранный грустный взор и сказала: — Позвольте мне остаться сегодня здесь, у меня нет ни желания, ни сил присутствовать на каком-либо ужине. — Почему вы так решили? Рзаве сие благородные судари обидели вас чем-либо или сделали что дурное? — Нет… нет, всё не то, просто я… — она отвернулась, потупив взор, уставилась в окно, — простите меня, может, я поступаю дурно. — Вы ни в чём не виноваты: это ваше право — согласиться или отказаться. Но я прошу, искренне прошу вас всегда держаться со мною рядом, ибо вы — моя поддержка, моя единственная опора, и кому, как ни вам, разделять со мною все радости и горести? — он сел у её ног и взял её руки в свои. |