Книга Жизнь моя, страница 137 – Мишель Пейвер

Иногда ей хотелось вспомнить. Она знала, что мама обижается на нее. Мама расценивала ее выпадение памяти как нелояльность к Майлзу. Майлз — идеал. Никому не позволено забывать о нем.

Она одернула себя.

Какая же ты скотина, что думаешь так! И помни: если мысль о встрече с Антонией задевает даже тебя, то просто представь, чем это будет для мамы!

О, как бы ей хотелось остаться здесь, в своей комнате! Это было единственное место, где она чувствовала себя уверенно.

Ее комната была точной копией комнаты на Уилтон Роуд, с такими же черными стенами и черными занавесями, постоянно задернутыми, с таким же черным матрацем и черными чайными коробками. Ее компьютер отбрасывал жуткое зеленое зарево на единственное украшение — постер Мерилина Менсона в натуральную величину. Она могла сидеть и смотреть на него часами. Она теряла себя в чистой белой плоскости его лица, в тусклых черных глазах. Он выглядел таким мертвым, таким настоящим.

Постер озадачил папу, когда тот увидел его впервые.

— Мерилин? Но ведь это женское имя. А выглядит как парень.

Тогда ей это показалось чем-то вроде леденца, хотя, конечно, она назвала его в лицо идиотом.

Это был последний раз, когда он входил в ее комнату. Мама не заходила никогда.

Внезапно она почувствовала себя опустошенной. Ей захотелось свернуться и заснуть навсегда. Наверное, поэтому люди и убивают себя, подумала она. Не потому, что они хотят умереть, а потому, что хотят навеки заснуть.

Неужели так будет всегда? — спрашивала она себя. Быть заключенной в это ужасное тело, не любимой никем, кроме Патрика, который собирается жениться на Нериссе. И вечное мучительное чувство, что маме невыносимо находиться рядом с ней. Что она предпочла бы, чтобы вместо Майлза умерла она, Моджи.

Поможет ли ей кто-нибудь? Да разве они смогут? Это безнадежно. Не было смысла сидеть на диете, потому что даже если она потеряет килограммы, и обретет чудесную красоту, и поступит в университет, и научится водить машину, Патрик все равно женится на Нериссе, а мама все равно будет обижаться на нее — за то, что она не блестяща, не успешна, не мертва. За то, что она — не Майлз.

* * *

— И был Даниил брошен в логово льва, — бормотала Антония, ожидая у подъезда Пасморов, — но не устрашился.

Или что-то в этом роде.

Легко говорить Даниилу. За его спиной была Высшая Сущность.

— Помни, — мрачно внушала она себе, — после сегодняшнего вечера ты никогда больше не встретишься ни с кем из них.

Потом двери распахнулись, и Джулиан заключил ее в медвежьи объятия.

— Как это мило, что вы пришли! — Он втиснул ей в руку большой бокал рубинового мерло. — Давайте пройдем и посмотрим, сможем ли мы найти Моджи, — шептал он, мягко направляя ее в море лиц и голосов.

Она приехала так поздно, как только могла, и дом был полон. Когда они с Джулианом пробирались сквозь толпу, она узнала Вассалса-сына и приемную дочь мясника, и месье Панабьера, который казался удивительно маленьким и хилым без своей огромной жены, и мадам Меру из depot de pain. Старая леди окрасила свои волосы в красновато-каштановый цвет, но отросшие корни образовали широкую серую полосу вдоль ее пробора, что делало ее похожей на барсука. Она кисло оглядела Антонию и пробормотала что-то краем рта своему супругу.

Антония сочла такую явную грубость тревожной. Она спрашивала себя, не была ли оправдана ее паранойя в «Бар-Табак». Действительно, никто из деревенских не сделал попытки поприветствовать ее.