Книга Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса, страница 657 – Маргарет Джордж

Я тихо поднял крышку конторки и увидел дневник, он спокойно лежал с краю. Я забрал его.

— Что это там у тебя, шут?

Том Сеймур вырвал дневник у меня из рук.

Глянув на бисерный почерк, он мгновенно потерял интерес. Его способности к чтению остались в зачаточном состоянии.

— Мои стишки, – пояснил я, – наброски для баллад, которые я надеюсь написать на отдыхе.

Дневник заинтересовал бы любого из них, поскольку мог содержать опасные откровения. А поэзия их утомляла и казалась безвредной. Генри Говард знал это, когда порицал Генриха, описав его в образе ассирийского царя Сарданапала («В дни мира ассирийский царь пятнал державный дух развратом и грехом… Женоподобный, в леность погружен…» Или в другой поэме: «Узрел я царский трон… Где зло торжествовало, и кровожадный зверь тот пил кровь невинных жертв»)^[154].

— Тьфу! – Он швырнул мне дневник обратно. – Убирайся.

Твои услуги здесь более не нужны. Настал наш день, день Сеймуров, мы дождались его с тех самых пор, как моя глупая сестра вышла замуж за этого прогнившего и погрязшего в пороках медведя.

Он усмехнулся и повторил конец фразы прямо в лицо покойному королю, перед которым при его жизни всегда нацеплял льстивую и глуповато-добродушную маску. И вдруг я тоже узрел алчную красноту в глазах Томаса, каковую сам Хэл считал безумным наваждением.

Сунув под мышку дневник, я покинул скорбную опочивальню. В соседних покоях придворные рангом пониже ожидали новостей, желая узнать, в каком мире странствует королевская душа. Но на самом деле их волновали лишь королевские сокровища, завещание и наследник трона.

Тем не менее завершилось славное царствование, и все королевство, кроме грызущихся за власть придворных, скорбело об уходе Генриха. Он сделал людям много хорошего, не смог наладить лишь собственную жизнь.

Я бежал по коридорам, стремясь поскорее скрыться от хватких рук и жадных взоров корыстолюбцев, подбиравшихся к апартаментам почившего короля. Открыв свою дверь, я на ощупь, не зажигая свечей, прокрался к моему лежбищу. Иначе увидят свет и начнут приставать с расспросами.

Проснувшись до рассвета, я обнаружил, что огромный Уайтхолл погружен в задумчивое безмолвие, в размышления о бренности бытия. Просители и плакальщики разъехались, а очевидцы и стражники удалились на покой; солнце еще не встало. Смерть вступила в свои права, смерть правила королевством.

Что же поделывают сейчас искатели завещания? Нашли ли они его? Каково его содержание? Может, они разбежались, чтобы сообщить последние новости? Или решили придержать их до поры, как проигрывающие картежники козырь в надежде на чудное спасение, на благосклонность фортуны? Сами разворачивают ее скрипящее колесо? С них станется.

Я пошел в королевские покои. Теперь придется стучать – Гарри уже не мог радушно принять мою персону. Капитан лейб-гвардейцев остановил и обыскал меня.

— Какому безумцу вздумается идти с оружием к мертвецу? – спросил я скорее удивленно, чем сердито.

— Не забывай, что злодеи только и мечтают осквернить королевские останки, – ответил он. – За прошедший час у жаждущих проститься с королем я изъял не только горящие светильники, но и множество серебряных спиц, ножей и хитроумных инструментов для вырезания сердца. Некоторые придворные явно связались с нечистой силой… иначе как же они узнали о кончине короля? О ней пока не объявили, опасаясь, что французы, узнав о нашем смятении и расстройстве, опять начнут войну. А Совет соберется только сегодня вечером.