Книга Переписать сюжет. Книга 1, страница 88 – Мария Архангельская

— Нас посетили такие гости, и радость озарила этот дом, — градоначальник поднялся с чаркой в руке. — Я хочу поднять эту чашу за господина Е Цзинчэна и поблагодарить его за то, что из всех городов он выбрал наш скромный Гаотай. Хотя в нём нет красот, он ничем не славен, и живём мы бедно, но мы готовы приложить все свои жалкие силы, чтобы вы не разочаровались в своём выборе.

Все взялись за бокалы, и Линьсюань, конечно, не стал исключением. Серебряные чарки, стоявшие на трёх тонких ножках, были выполнены в виде, похоже, каких-то цветов, столь вычурных, что заклинатель даже засомневался, с какой стороны из них надо пить: с той, где отогнутый лепесток, или с той, где зубчатый край. Поэтому он покосился на Чжаньцюна, готовясь последовать его примеру. Оказалось, с той, где лепесток.

— Вы слишком любезны, градоначальник Жун, — Е Цзиньчэн в свою очередь поднялся со своего места. — Я — человек военный и буду краток. Я слышал, что с древних времён народ процветает там, где ценят способных и преданных. Я также слышал, что глава Ши добродетелен и справедлив. И потому, хотя я лишён способностей и заслуг, я осмелился попроситься во владения ордена Линшань, чтобы прожить остаток дней в процветающих краях. Я поднимаю эту чашу за вас, глава Ши, и за вас, градоначальник Жун.

Разумеется, Чжаньцюн не мог не поднять ответный тост, потом слово вновь взял градоначальник Жун… Линьсюань жевал кусочки соевого творога в сиропе, когда того требовала ситуация, прикладывался к чарке, то и дело наполняемой расторопными слугами, и лениво размышлял, сколько ещё продлиться это заседание клуба взаимного восхваления имени Петуха и Кукушки. Время от времени к основной троице присоединялся кто-нибудь из гостей, но главную партию вели градоначальник и Чжаньцюн, так что Линьсюань даже стал поглядывать на них с чем-то похожим на уважение. Он бы так не смог. Е Цзиньчэн по мере сил подпевал, хотя видно было, что словесный поток его уже несколько утомил. Действительно, военный человек, что с него взять.

Похоже, Чжаньцюн это понял — всё же чувства такта у шисюна было не отнять.

— Мы все собрались сюда для радости, — сказал он. — А что может подарить радость большую, чем музыка? Я слышал, что ваш младший сын, господин Жун, делает успехи в игре на цине. Если вы не возражаете, мы могли бы послушать.

— О, — градоначальник потупился, как девица. — Мой сын глуп и бесталанен. Я не осмелюсь позволить ему позорить нашу семью при знатоках. Среди господ бессмертных есть истинные мастера, как же мы дерзнём с ними ровняться?

— Уверен, что вы слишком строги к вашему сыну, — улыбнулся Чжаньцюн. — Порадуйте нас.

Судя по тому, как градоначальник заулыбался, ему и самому не терпелось продемонстрировать успехи своего чада, и ломался он только для фасону. Что поделаешь, по законам местной вежливости не посамоуничижаешься — прослывёшь гордецом и грубияном. Самого юношу, что характерно, никто не спросил, хочет ли он выступать, однако молодой человек недовольным тоже не выглядел. На середину зала вынесли столик с гуцинем — длинным инструментом с семью струнами — музыкант сел за него, расправляя широкие рукава. Линьсюань допил то, что было в чарке и потянулся за фаршированным лотосовым корнем.

Игра на столь почитаемом благородными людьми цине оставляла у него странное впечатление: в эти моменты он как никогда остро ощущал свою двойственность. То, что оставалось в нём от обитателя этого мира, отмечало совершенство аккордов, медитативность исполнения или, напротив, фиксировало ошибки и небрежности. То, что было от пришельца, дивилось бедности звучания, к тому же почти лишённого привычной европейскому слуху плавной мелодии. И, поскольку второго в нём было заметно больше, никакого наслаждения от исполнения Линьсюань не испытывал. Во время длинной пьесы ему было откровенно скучно. Но остальные слушали внимательно, и демонстрировать, насколько ему не терпится отвлечься на что-то другое, было неловко. Время от времени он поглядывал на Сун Жулань, пытаясь понять, как к происходящему относится она. Но женщина всё так же тихо сидела позади супруга, и по её лицу ничего нельзя было прочесть.