Книга Утренний Всадник, страница 124 – Елизавета Дворецкая

— Значит, мне будет срок за княжной ехать.

Светловой никогда не называл дочь Скородума ни по имени, ни своей невестой, а говорил о ней просто – княжна. И старался упоминать о ней пореже.

— Как – уже пора? – ахнула Смеяна.

Она тоже старалась не думать о скорой свадьбе Светловоя, гнала прочь всякую мысль о ней как о неизбежном несчастье и для него, и для себя.

Светловой молча кивнул. Ветер вдруг задул как-то резче и холоднее, Смеяна внезапно замерзла в своем рысьем полушубке и зябко обхватила себя руками за плечи, словно это могло спрятать ее от злой судьбы.

— Да ты вся дрожишь! – сказал Светловой, с участием глядя на нее. – Поди в хоромы, погрейся.

Смеяна мотнула головой – она не хотела идти без него. Тогда Светловой взял ее за руку и сам повел к светлому крыльцу недостроенных княжеских хором. Он привык к ней, как к родной сестре, а собственное несчастье заставляло его еще острее и живее жалеть других во всех горестях, которые судьба так щедро рассыпала на человеческом пути. Весь мир был болен осенью, увяданием и тоской, как был ими болен он сам, и Светловою казалось, что весь род человеческий разделяет с ним эту тоску и горечь. Как же не любить и не жалеть сирот, покинутых теплом и светом во власти жестокой зимы?

В новых, пахнущих свежим деревом палатах и горницах уже можно было жить, только печи еще не были готовы, и огонь разводили в наскоро сложенных очагах на полу. В гриднице пахло свежим деревом, мелкие щепки и всякий древесный сор валялись по углам, из щелей между бревнами торчали беловатые, с зеленью, пряди высушенного болотного мха. Вдоль стен и вокруг очага лежали навалом охапки сена, покрытые плащами и шкурами, – лежанки отроков. Лавки еще не были сколочены, возле очага в беспорядке стояли горшки, лежала пара железных котлов. Из-за светлых стен гридница казалась очень просторной и пустой.

Светловой посадил Смеяну возле очага.

— Поди скажи людям – пусть по огнищам идут, – велел он городнику. – Хватит на сегодня. Завтра, на новом месяце, веселее дело пойдет.

Городник открыл было рот, собираясь возразить, но с последним доводом согласился и вышел. В гридницу стали по одному заходить отроки, вытирая руки, потряхивая мокрыми после умывания волосами, садились к огню. Почти всем им было веселее работать, чем сидеть без дела в ожидании будущих дрёмических набегов. Увидев Смеяну, все улыбались ей, бросали несколько приветливых слов. Смеяне было хорошо здесь, как будто все они были ее братья, и домой на огнище не хотелось. Наверняка там опять сбежались женихи, и каждый, чтоб их кикимора всю ночь щекотала, припас за пазухой веретено. И каждый норовит сунуть ей это веретено в руки, чтобы на весь вечер приковать ее к прялке. А потом понесет это веретено домой, и там чужие бабки и тетки будут тянуть, теребить, нюхать и жевать нитку, проверяя, хорошо ли прядет будущая невестка и стоит ли брать такую в род. Матушка Макошь! Смеяна вздохнула и поморщилась, словно раскусила кислющую клюквину. Все это – посиделки, прялки, женихи, сговор, свадьба, чужой род, бесконечная возня по хозяйству – для нее были хуже Навьего Подземелья.

Из сеней вошел Миломир, присел возле очага, протянул ладони к огню.

— Хорошо греет батюшка-домовой! – Повернув голову к Смеяне, Миломир подмигнул ей на очаг. – Хоть он у нас и молодой, а спорый!