Книга Шрамы седьмого чародея, страница 70 – Алессандра де Амальфи

— Тристрам и Зария с тобой? – Она оглянулась, будто надеялась увидеть их поблизости. – Их я тоже искала, но…

— Говори!

Никогда прежде я не кричал на Птичку. Бедное дитя, не счесть, сколько она моталась по миру из-за моих поручений. И я всегда щедро за это платил – потому что принимал ее за взрослую, несмотря на то что знал ее еще с тех пор, когда она не могла самостоятельно высморкаться и боялась крови. Теперь Птичка вновь казалась мне маленькой. Девочкой, которая боялась попадаться на глаза Кьяре из-за того, что не получалось очередное заклинание: госпожа директор требовала от всех одинаковых успехов, без оглядки на то, кто в чем силен. Птичка не хотела говорить, чтобы не снискать гнев Кьяры, но я готов был вытрясти из нее слова, если они не прозвучат в следующее же мгновение.

— Она… в ярости. Говорят, что горюет по дочери, хотя я слышала, что она же ее и убила, прямо там, в Ателле. – Птичка постоянно запиналась, подбирая слова и, как мне показалось, тихонько всхлипывая. – Детей… их теперь учат запрещенным заклинаниям из старых Гримуаров. Не выпускают из башни, морят голодом. Эта тьма… – она посмотрела вдаль, – окутала Ателлу и поглощает все близлежащие селения. Ты ведь сможешь? Сможешь что-то сделать?

Фабиан обратил ко мне полное истинного испуга лицо, как бы спрашивая о том же.

— Хотелось бы верить.

— Они погибают, учитель. – Птичка давно так ко мне не обращалась. Я съежился. – Отрабатывают заклинания друг на друге и гибнут.

— А как ты об этом узнала? – Фабиан прищурился, сделал несколько шагов вперед, нависнув над Птичкой ужасающей тенью. Рядом с ним она казалась совсем беспомощной: невинным ребенком, когда-то жившим в стенах чародейской школы и отправившимся работать с гнилью и чернью этого мира. – Если Гептагон держит всех взаперти, кто пустил эти слухи?

— Я была там. Пришла вместе с Маркусом, но он велел спрятаться. Ушла я уже одна.

Хохочущее лицо с выбившейся из хвоста красной прядью мелькнуло в памяти. Он оставил ее там, старый ублюдок. Зачем вообще было вести за собой?

— Надеюсь, он там сгинул, – бросил я.

Птичка сжалась, но Фабиан отступил, и спустя минуту она решилась вновь расправить плечи. В глазах блестела влага, губы подрагивали.

— Он хотел помочь Кьяре. Ты бы видел его, на нем в последние дни лица не было! Хотел разделить свое горе.

— Ты знаешь? – удивился я. – Не думал, что он кому-то расскажет.

— Теперь знаю. Кьяра кричала, что их дочь мертва по его вине, поэтому ему тоже жить не дозволено.

Я подавился вдохом. Он позволил ей. Ни при каких условиях он не сдался бы без боя, не проиграл бы Кьяре, особенно с таким грузом на сердце – свою боль Маркус глушил чужой. Значит, хотел перейти на сторону сильнейшего, как только узнал о том, что стоит на кону. А когда не вышло, решил не выбирать вообще.

Повисло гнетущее молчание. Птичка вздрогнула: Фабиан снова к ней приблизился. Но он только набросил на ее плечи свою накидку и за мгновение справился с завязкой на шее. Птичка задрала голову, чтобы взглянуть в лицо того, о ком ходили столь страшные истории, и… заплакала, уткнувшись в его грудь. Фабиан не отпрянул. Погладил ее по волосам и прошептал что-то очень тихо, нежно – таким его голос я никогда не слышал, – а затем, уже громче, добавил: