Книга Шрамы седьмого чародея, страница 111 – Алессандра де Амальфи

— О Семеро, вы как дети.

Тристрам усиленно зажевал, чтобы поскорее вступить в разговор.

— Если бы ты знал, каким он был ребенком, сейчас благодарил бы богов за его прилежное поведение.

— Теперь этот ребенок на вашей совести, ваше величество, – вставила Зария серьезно, чуть поморщившись от неаккуратного движения. – Мы достаточно его терпели.

— Терпели… – Я произнес это медленно, пробуя на вкус, как только что пробовал и вино. – Я могу и обидеться.

Зария фыркнула.

— Как будто мне есть дело.

Улыбка на лице Вивиан засияла ярче золотых узоров. Наши перепалки страшно ее забавляли. Фабиан похлопал меня по спине в утешающем жесте, но и по нему было видно, что шутку он оценил.

На миг я почувствовал что-то, от чего перехватило дыхание. Будто все улыбки – даже та, которую Зария пыталась скрыть – слились в единый ком света и озарили комнату, зазвенев в ушах отголосками смеха. Я трепетал. Всего мгновение – его не хватило, чтобы испугаться, но и чтобы понять, что это было, тоже.

— Я повинен в том, что он теперь немощен и скоро состарится, так что придется выделить для него какой-нибудь скромный уголок на этаже с прислугой, – добил меня Фабиан.

Я не стал отвечать колкостью на колкость, слишком погруженный в свои мысли, и Тристрама это, по всей видимости, побеспокоило. Он долго всматривался в мое лицо, почти не моргая. Сначала я не обратил на это внимание, но затем резко принялся ощупывать нос, губы и щеки, пытаясь понять, что показалось ему таким странным.

— Изменилось? – прошептал я почти сквозь зубы. – Что? Что с ним?

— Ну, знаешь, людям это свойственно. Обычно с годами они…

— Боги, да что там?

— …ожесточаются. А ты вдруг смягчился. Не знаю, приложили ли к этому руку боги, но это определенно чудо.

Я зажмурился и сжал пальцы, как бы показывая, что хочу сделать с ним за такие шутки.

— А, нет, – улыбнулся Тристрам, устраиваясь поудобнее. – Показалось.

Наверное, в столовой Ателлы еще никогда не царила столь располагающая атмосфера. В любой другой момент собрание всех присутствующих в этих стенах означало бы близкую беду, но сейчас два разжалованных чародея, два измученных Верховных, король далекого государства, его несостоявшаяся невеста, бывшая марионеткой для разрушения всеобщего блага, и наемница, отчего-то донельзя счастливая, смотрели друг на друга без тени вражды. Даже Маркус, казалось, подобрел – щеки раскраснелись, уголки губ то и дело неловко поднимались, пока он не возвращал привычное выражение лица, чтобы помнить о том, какой образ веками бережно хранил. Но как бы ни поменялось его поведение, сейчас его вряд ли стоило подозревать в недобром; полагаю, пока что он просто радовался, что сумел выжить. Смерти боялся каждый. И каждый из нас – особенно.

— Госпожа Дюваль, – позвал Фабиан, до того надолго задумавшийся, и наклонился, чтобы увидеть Иветт. – Прошу простить, если сейчас вы услышите то, что причинит вам боль. Уверяю, это не было моей целью. Я прекрасно понимаю, что вы ни в чем не виноваты.

Иветт прижала руку к груди и чуть сжала ткань, будто пытаясь унять бешено бьющееся сердце.

— После всего, что я натворила и чему позволила случиться, вы имеете право говорить все, что пожелаете, ваше величество.

Получив разрешение, Фабиан стал заметно спокойнее. Учтивый аристократ просыпался в нем время от времени, и чаще всего это происходило в периоды затишья магии – когда его не беспокоили ни головные боли, ни приступы агрессии, ни потеря контроля. В том, как справляться с силой впредь, ему еще предстояло разобраться.