Книга Сказания о мононоке, страница 91 – Анастасия Гор

«По крайней мере, десять тысяч мононоке в мече оказались ещё одной дедушкиной сказкой, – успокаивала себя Кёко, закрепляя ножны. – Было бы совсем плохо, окажись, что я и впрямь выпустила на волю десять тысяч злых духов, которые на протяжении столетий кропотливо изгоняли мои предки».

Да, слава Идзанами, она и вправду этого не сделала.

По крайней мере, в первую неделю после того, как расколола меч.

Это случилось на девятый день путешествия, когда Кёко и Странник снова не успели добраться ни до города, ни до постоялого двора или почтовой станции, и потому заночевали прямо у речки, застигнутые шестью часами вечера и темнотой прямо там, где жарили карпа, выловленного для них местным рыбаком. Карп был жирным и сочным, ещё несколько минут он брыкался у Кёко под ножом, пока она потрошила его, прежде чем бросить в сковороду вместе с древесными грибами шиитаке, что росли и были собраны там же. Ей до сих пор претила мысль, что она, юная госпожа, спит посреди холмов в компании незнакомого мужчины, который даже спустя столько времени более понятным словно бы и не стал. И всё же Кёко не могла отрицать, что была в том своеобразная прелесть. В том, как пели над головой маленькие птички-угуйсу, когда она просыпалась, и в том, как садились на её сумку и руки сверчки, когда засыпала; как Странник курил каждый вечер, стоило им улечься, и как они часто, забираясь в глубокие зелёные дебри, натыкались на отдыхающих журавлей, на отбившихся от стада пятнистых оленей и на коричневых зайцев. Они покупали еду на деньги, которые зарабатывали на городских площадях, и никогда долго не задерживались на одном месте.

«Выходит, я теперь тоже странница», – думала Кёко.

Если бы её попросили описать её ощущения одним словом, она не смогла бы выбрать ни одно другое, кроме как «свобода». Такой ни у одного оммёдзи в её роду не было, а уж у женщин и подавно.

Вот и сейчас Кёко, поджав ноги, свернулась на циновке, расстеленной среди кустов магнолий и папоротников, под ветвями высокого розового и похожего на иву хакуро пушистого древа, что защищало от ветра. Ночь была звонкой и звёздной, как и положено всем ночам в начале июня. Лодыжки чесались от комариных укусов, и Кёко подтянула к себе коленки так, чтобы табачный дым Странника протянулся вокруг них и, горький, отогнал назойливых насекомых. Опушка тонула в этом матовом, тяжёлом и травяном мареве, распускающемся от бледного оранжевого огонька, что тлел на кончике кисэру. И если Кёко открывала посреди ночи глаза, например, чтобы отойти в туалет за деревья, то каждый раз терялась несколько первых секунд, думая спросонья, что плывёт средь молочного океана. Дым не рассеивался и продолжал волнами колыхаться вокруг, даже когда Странник кисэру тушил и благополучно засыпал.

Именно поэтому Кёко, отчего-то проснувшись глубоко за полночь, не сразу поняла, что что-то не так.

Дым, панцирем защищающий их привал, выглядел совершенно обычно, разве что чуть резвее обычного шевелился. Словно не они одни укутывались в него, а был ещё кто-то третий, кто жадно тянул на себя это зыбкое одеяло, закручивал спиралью по центру там, где уже затух костёр. Кёко следовало бы сесть, шёпотом позвать Странника и достать коль не Кусанаги-но цуруги, то хотя бы его осколок, но тело её продолжало спать. Может, и сознание тоже спит? Может, ей это мерещится? То, как вздымается слева кокон, как восстаёт человеческая фигурка под ним, а затем справа, и затем снова слева…