Книга Сказания о мононоке, страница 93 – Анастасия Гор

А на той стороне от костра мерцал офуда в тонких когтистых пальцах и, медленно догорая, осыпался пеплом.

В конце концов талисман облетел на землю лоскутами и крошками, и вокруг снова стало беспробудно темно, но, благо, лишь на секунду: Странник бросил в кострище ещё один офуда и разжёг огонь намного легче, чем это делала с помощью кресала несчастная, не смеющая возразить ему Кёко. Они оба уставились сначала друг на друга, а затем на пламя, умиротворяющее, фарфорово-бирюзовое.

Кёко, однако, потребовались бы сейчас все восемь миллионов божественных костров, чтобы действительно успокоиться лишь от их вида. Вкус жирного карпа снова ощущался во рту, смешанный с кислой желчью, и рука её так и зависла над красными ножнами, не посмев прикоснуться к ещё остывавшему мечу.

«Ледяной. Так вот отчего так холодно стало».

То, чем она защищалась, в чём находила надежду для всего своего рода, даже в сломанном и разбитом виде, вдруг стало таким же опасным, как призрачный яд, от которого у Кёко всё ещё чесалось и щипало лицо.

Она обхватила колени руками, пытаясь сжаться в комочек, и только когда сердце её стало стучать не быстрее, чем молот того кузнеца по наковальне, Странник наконец-то заговорил:

— Выходит, правдива твоя семейная сказка. Десять тысяч мононоке, заключённые в Кусанаги-но цуруги, действительно были и есть.

— Но ты ведь сказал, что не слышишь их там!

— Отсутствие шума не означает отсутствие жизни. Ты ведь, когда спишь, тоже не храпишь. По крайней мере, громко. – Он улыбнулся уголком раскрашенного рта, но Кёко не нашла в себе силы улыбнуться в ответ. Тогда Странник вновь сжал губы в тонкую линию и потёр рукавом кимоно щёку задумчиво. На той ещё виднелся отпечаток циновки.

— И куда подевался этот паучий мононоке? Ты его что, так легко упокоил?

— Конечно нет. Я просто его прогнал. Но куда он подевался, не знаю. Быть может, к своему прошлому «хозяину» вернулся. Вот тот удивится. – Странник хмыкнул снова как-то слишком весело.

— Давай я куплю у тебя золотую рукоять со змеем, а? – жалобно выдавила Кёко. – Ту, которую на рынке тогда вытащила… Вдруг благодаря ей меч сам собой соберётся? Или больше не будет мононоке выпускать. Сколько она стоит? Ты только скажи. Всё заработанное всю жизнь отдавать буду, если потребуется! Лишь бы сработало…

— Да не сработает, успокойся, – вздохнул Странник тяжело и устало. Он снова потянулся к своей кисэру, но, немного подумав, поморщился и отложил её назад. – Тем более то, что в короб возвращается, возвращено в него навек. Больше ты её не достанешь.

— Тогда что мне делать?!

Кёко спрашивала это уже не впервой, но с каждым разом это звучало всё надрывнее и отчаяннее. Странник смахнул с лица всклоченные волосы, с которых перед сном всегда снимал бронзовые украшения и бусины, и принялся рассуждать:

— Согласно легенде об Идзанами и двух священных орудиях, которую ты рассказывала… – «Я рассказывала разве?» – она выковала их из пяти осколков, прожевав своё яшмовое ожерелье и облака. У тебя в ножнах тоже осколков именно пять, верно? Хотя они разрознены, вместе они – всё ещё меч. Значит, десять тысяч мононоке и в том и в другом.

— Что ты имеешь в виду?

— Духи до сих пор в металле, в лезвии. Деление меча на осколки – это лишь появление выходов, которые, однако, сначала нужно найти. Добраться до граней. А это занимает время… Девять дней на одного мононоке как раз и достаточно, и по символике подходит – один мононоке каждый день, на который приходится «несчастье».