Книга Сказания о мононоке, страница 84 – Анастасия Гор

Ответ, остро чувствовала Кёко, лежит на поверхности. Странник сам помог ему всплыть, а теперь терпеливо молчал – то ли чтобы ещё пятьсот мон с неё не взимать за расспросы, то ли чтобы заставить думать.

«Точно. Доспех ронина…»

«Цукумогами?!»

Кёко прекрасно понимала, что не все ожившие вещи становятся мононоке, как ими отнюдь становятся не все умершие и призраки, ибо мононоке – не просто неупокоенная душа, а душа, желающая причинить другой душе зло. И пускай ничего злого в этом мотыльке не было и в помине, Кёко всё равно подбоченилась, когда тот с мелодичным и уже хорошо знакомым «дзинь-дзинь!» спикировал с крышки короба к её лицу. Уставился на неё глупой нарисованной физиономией и непропорционально большими, огненно-рыжими пятнами на крыльях, поперёк одного из которых шла трещина, расширяющаяся у основания, как разлом. Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь! Эта трещина почти резала мотылька пополам, и Кёко, как ни старалась, не могла вспомнить, всегда ли она была такой глубокой или стала таковой по её вине.

Она нерешительно подставила к крылу палец, но затем передумала и убрала его назад.

— Спасибо, – сказала она мотыльку, слегка поклонившись. – Ты очень мне помог.

«Дзинь-дзинь!» – ответил он и упорхнул обратно в короб, но сначала врезался в крышку, потому что летал из-за повреждённого крыла немного косо.

Если и знала Кёко что-то ещё о цукумогами кроме того, как много с ними мороки, так это то, что вещи должно хотя бы лет восемьдесят исполниться, чтобы она стала живой. А раз она Страннику служит, то вещь явно его. Сколько же тогда самому Страннику лет? Кёко и без того понимала, что явно больше, чем тот возраст, на который он выглядит, лишённый всяких морщин и изъянов, говорящий о потери вкуса на десятилетия как о мимолётной хворобе и раскусывающий людей и их замыслы, как орехи-гиннан. Однако ей этого было недостаточно. Ей хотелось знать всё и обо всём, что с ним связано. Сотня вопросов жгла Кёко язык, как соль в рисе, но она и то и другое проглотила насилу.

После ужина они почти не говорили. Только перед тем, как дневной свет затушили сумерки, цикады заглохли, уступив вечер соловьиной трели, а рослые деревья стали напоминать скрюченных старух, столпившихся вокруг их лагеря, и пришло время ложиться спать, Странник вдруг подбросил Кёко на циновку баночку маковой мази. Та прокатилась по шерстяному покрывалу, и не успела Кёко притронуться к ней, как почувствовала эфирный запах водяного омежника и чего-то дымного, душного, возможно, золы, что окрашивала мазь в пепельно-серый цвет, не внушающий доверия. И всё же этот цвет был лучше, чем тот иссиня-красный, которым наливались ладони Кёко от осколков меча и пота с сукровицей, скопившихся за день на порезах под задеревеневшими повязками.

— Мажь тонким слоем днём и вечером, – напутствовал Странник, продолжая устраиваться на ночлег. – Поможет.

— Бесплатно? – уточнила Кёко недоверчиво.

Странник ухмыльнулся:

— Бесплатно. Оммёдзи нужны его руки, без них, увы, никак. Так что, прежде, чем мы начнём твоё обучение, ладони должны зажить.

«Обучение? Он сказал про обучение? Ох, слава Идзанами-но микото, он всё-таки будет меня обучать, а не только молча водить по лесам!»

Кёко радостно нанесла на порезы мазь тонким слоем и лишь тогда вдруг осознала, как же сильно, оказывается, у неё болели всё это время руки. Она точно сунула их в сугроб: маковый сок в составе свернулся на краях ранок, покрыл их матовой плёнкой и мгновенно обезболил, остудил. Кёко опрокинулась на циновку от облегчения под чернеющим небом.