Книга Сказания о мононоке, страница 81 – Анастасия Гор

Пословица, сохранившаяся от них, которую и Ёримаса порой использовал, объясняла не всё, но достаточно: «С людьми жить – себя не ценить». Странно, но теперь Кёко, кроме как на самых старых дощечках, почти не встречала молитв, где «Богиня браком со светом сочеталась, и ками – восемь миллионов ками, – и первые люди – восемь тысяч первых людей, – и первые звери – восемь сотен первых зверей…» дополнялось бы «и первые ёкаи – восемь тысяч первых ёкаев».С каждым столетием одно отделялось от другого лишь больше, как масло от воды. Но до сих пор встречались «капли», которые стать частью воды стремились, и наоборот.

Кёко это нисколько не пугало. Не пугали её ни ёкаи, ни даже ониби – блуждающие огни, души мёртвых, ведущие путников к погибели, – или убагаби, огни пламенные, испепеляющие всех, кто их увидит. Её пугали только мононоке, сломанный меч в ножнах, который громыхал при каждом шаге, и, может быть, немного – Странник. А точнее, его наточенные и мелкие, как у полевого хищника, зубы. И этот взгляд… Почему он так на неё смотрит?

— Горелым пахнет.

— Ой!

Кёко быстро переложила в пару лёгких керамических мисок часть риса – ту, которая не почернела и не прилипла ко дну котелка, – и подала одну Страннику вместе с мочёными сливами из домашней банки и лепёшками Кагуя-химе. Рядом с его соломенной циновкой, уже расстеленной для ночёвки, лежала пузатая фляга из тыквы-горлянки и длинная костяная кисэру^[45], плотно набитая табаком, вытащенным из развязанного кисета. Курить на голодный желудок было не принято, поэтому сначала Странник взялся за рис. К тому моменту, как Кёко только положила в рот первые рисинки, он уже вовсю жевал, проглатывая комочек за комком.

Вкус добавленной из пакетика специи ужалил язык.

— Какой кошмар! Не ешь это, не ешь!

Кёко вскочила с циновки, плюясь, и выхватила миску у Странника из-под носа, нечаянно опрокинув на землю свою. Он, однако, методично жевать от этого не перестал. Закинул палочками в рот то, что уже держал к тому моменту, и только затем поднял на Кёко прищуренные глаза.

— В чём дело?

— Я задумалась и случайно высыпала сюда всю приправу, которую ты мне дал с чугунком!

— А нужно было не всё?

— Конечно нет! Это же копчёная соль!

— Копчёная соль? Хм. Так вот что мне подарили на камиурском рынке… А я решил, что это толчёная горчица.

— Такую соль надо добавлять всего щепотку, она ведь потому и дорогая, что ужас какая концентрированная! Прошу меня простить, я… я приготовлю новый рис. Хороший рис. Сейчас быстро всё сделаю!

— У нас нет больше риса, – ответил Странник и, забрав назад свою миску, невозмутимо продолжил есть.

Кёко стало дурно. Омерзительно солёный, невыносимо солёный, солёный до горечи и тошноты! Да ещё и с дымным привкусом, как у яблоневых головешек, на которых эту соль и коптили. Кёко съела всего один комок, но рис до сих пор разъедал её губы и десна, того и гляди весь рот волдырями пойдёт. Недаром камиурская соль тем и славилась, что одного её мешка хватало на год, а такого пакетика – на месяц. Одна щепотка на кончике ножа идеально балансировала целую кастрюлю супа, а вот две горстки уже убивали этот суп напрочь. Кёко и себя хотелось убить за невнимательность, за то, что снова воспитание Кагуя-химе позорит. Знай она, что всё так обернётся – что, став ученицей Странника, она невольно станет ему прислугой, – то проводила бы на кухне куда больше времени!