Книга Сказания о мононоке, страница 75 – Анастасия Гор

Кагуя-химе выдохнула через упавшие на лицо рыжие пряди, прилипшие к щекам. Взгляд – недоверчивый и пугливый, как у той синицы, что однажды упала на землю Хакуро, сломав о ветку крыло, и которую Кагуя-химе помогла Кёко выходить. Она во всём и всегда Кёко помогала. Как это сразу было не ясно?

— За всё тебе спасибо, Кагуя-химе, – сказала Кёко и согнула спину, чтобы прижаться к полу лбом. – Ты ласку мне дала, которую я не видела, заботилась обо мне, как о других своих дочерях, будто ничем я от них не отлична. Волосы мне с малых лет состригала, в онсене мыла, кормила, оби приучила завязывать так, чтобы не стыдно было выйти на улицу. Научила танцу – прекрасному танцу! – и позволила мне совершить глупость, выйти замуж за Юроичи Якумото, чтобы я мононоке изгнала, даже если тебя саму подвергну риску. Бобы с солью вокруг дома каждую ночь рассыпала, защищала меня, как и чем могла, снова танцевала под окном с бубенцами-судзу. Вот что за ночной звон это был все десять дней… За всё тебе, Кагуя-химе, спасибо, – повторила она. – Ты моя мать, и я больше не опозорю твоё воспитание.

Губы, как маковые лепестки, красные, а кожа такая же мягкая. Кёко замлела, когда Кагуя-химе взяла её за щёку, поддела подбородок пальцами и погладила под слепым белым глазом.

— Ты знаешь, что больше не можешь жить в доме Хакуро? – спросила она.

— А?

— По старым негласным законам, если женщина вышла из отчего дома в свадебном одеянии, то она этому дому больше не принадлежит. А покуда порог своего жениха ты так и не переступила, чтобы начать принадлежать ему… Отныне ты свободна, Кёко, и, как взрослая и свободная женщина, ты можешь делать, что пожелаешь. Например, пойти со Странником, куда он поведёт. – Кагуя-химе больше не всхлипывала, но с ресниц на отёкшие щёки капали слёзы. – Главное, храни впредь письма за пазухой, а не в рукавах. Бумага легко выскальзывает.

Она протянула Кёко одну из тех записок, выведенную рукой Юроичи Якумото, что та собирала по всей Камиуре, и в имении доме, и на рынке из чужих сумок, и даже из мусора (при помощи Аояги и чернорабочих, конечно). Одно из стихотворений, ею по небрежности где-то из коридоров дома потерянное. Улика, что помогла Кёко выйти на след мононоке, а Кагуя-химе – на след её собственный.

— Ступай со Странником, – повторила она. – И не возвращайся, пока не станешь великим оммёдзи и не исполнишь мечту своего дедушки.

— Но ты же меня потом примешь обратно, правда? – робко уточнила Кёко на всякий случай. – Скажем, через два года или три, когда все о том забудут… Законы-то, сама сказала, старые и негласные… Или я вообще-вообще в имении Хакуро жить не смогу больше?

Кагуя-химе, услыхав это, рассмеялась звонко.

— Сможешь, конечно, но вопрос в другом… Захочешь ли после того, что увидишь за его пределами?

В этот раз как велела ей Кагуя-химе, так Кёко и сделала. Утёрла слёзы Сиори, впервые в жизни обняла Цумики на прощание, велела Аояги присматривать за ними, решив, что сикигами семье нужнее, и простилась с дедушкой, но издалека, не заходя к нему из стыда, подступающих к горлу слёз и недостатка смелости. Но прежде чем уйти – сначала из спальни, а затем и из имения Хакуро, покинув его, вероятно, на куда более долгий срок и дальнее расстояние, чем Кёко когда-либо уходила от дома и Камиуры, – ей пришлось вернуться к Кагуя-химе, потому что та пожелала поговорить со Странником лично. Кёко хранила уважительное молчание, стоя в углу, но, не в силах сдержаться, внимательно слушала и рассматривала обоих.