Книга Сказания о мононоке, страница 74 – Анастасия Гор

Были у Кёко и другие вопросы, но уже не к нему. Тем не менее она сидела подле футона Кагуя-химе молча, пока, подложив под поясницу подушку, та пила принесённый чай. Пришлось добавить в тот немного тростникового сахара, ибо из-за Сиори со Странником у них закончились все пирожки. А сладкое, рассудила она, Кагуя-химе сейчас нужно даже больше, чем лекарство.

— Вкусно, – сказала она, прислоняя к губам кайму нагретой чашки, но не делая новый глоток, а только вдыхая исходящий из неё аромат. – Ты готовишь замечательный чай, Кёко.

Её ослабленному телу, пережившему вторжение мононоке и продолжающему вынашивать в себе жизнь, всё ещё не хватало собственного жара, и потому Кёко укутала ей ноги, положив под те ещё тёплую жаровню, и чай тоже заварила самый лучший, с редкими мурайя и сотэцу с южных островов, откуда Кагуя-химе происходила родом. Она однозначно узнала их вкус, прищёлкнула несколько раз языком, пока распробовала, и в конце концов залпом осушила половину чашки.

Поднос с едой тоже уже стоял пустой, хотя Кёко не была уверена, что их с Цумики темпура съедобна.

«Поела. Хорошо».

Ещё бы лучше было, правда, если и дальше бы спала: хоть бледность изнеможения исчезла и губы снова алые, как маковые лепестки, сидеть ей явно было тяжко. Во многом, правда, из-за живота, а не последствий одержимости. Нижняя рубашка мягко облегала его, рядом покоился отрез от пояса Акио.

Они обе долго молчали.

— Кёко, я хочу, чтобы ты знала. – Кагуя-химе нарушила тишину первой, когда допила чай. – Я никогда тебя не ненавидела.

Одержимость мононоке выворачивает человека наизнанку: редко когда физически, к счастью, но сердцем и умом почти всегда. Однако ничего своего, чужого или нового, мононоке в человека не привносит – он ключ, а вот человек – уже ларец. Тайны, страсти, прошлое, неприязнь и боль… Всё принадлежит ему, не духу. Кагуя-химе же всегда была достойной, но там, в храме, она была ещё и честной. Прежде всего с самой собой.

Потому и плакала сейчас, заглушая чайной чашкой всхлипы и утираясь рукавом. Волосы, точно рыжий мех, лежали в беспорядке, укрыв под ней футон.

— Её звали Химико, – продолжила она, когда Кёко позволила ей это своим внимающим молчанием. – Твою родную мать. Это её кимоно.

Кёко бегло глянула вниз, на струящуюся жёлтую саржу, мерцающую под прямыми солнечными лучами из-за сёдзи, точно она сама соткана из них.

— Я подумала, оно мужское…

— После Странно-Одетой-Руй многие женщины-оммёдзи начали носить мужскую одежду. С тех пор Странно-Одетой никого больше и не называли. – Кёко показалось, что Кагуя-химе ухмыльнулась, но она не могла проверить: взгляд намертво прилип к кимоно. Оно вдруг перестало казаться Кёко удобным, сдавило грудную клетку и бёдра, отяжелело, словно напиталось воды. – Химико это кимоно не носила, оно должно было стать ей подарком на твоё рождение. Она забеременела сразу после свадьбы. А когда родила, сбежала, в чём была… Прямо с ложа. В окно выпрыгнула, по словам повитух, и исчезла. Господин Ёримаса не хотел, чтоб ты знала. Боялся, что вместе с Акио искать её начнёшь.

— Не начну, – резко ответила Кёко и сама удивилась: голос её даже не дрогнул, хотя внутри дрожало всё. Она ни словом о том, что узнала ещё в храме, ни с кем не обмолвилась, ни одной своей мыслью мать не воскресила. Думать о ней, верить, что и впрямь до сих пор жива, злиться, что не знала об этом раньше, и грезить о встрече – всё то непозволительная роскошь. Нет, безумие. Ведь даже если саднило под рёбрами, точно Кёко ударилась ими о дверной косяк, даже если подушка за прошлую ночь намокла от слёз… – Зачем искать того, кто бросил? Мне не нужна вторая мать. Одной вполне хватает.