Книга Сказания о ёкаях, страница 213 – Анастасия Гор

Кёко ожидала увидеть о́ни или тэнгу на худой конец, но увидела чёрного лиса. Не того, правда, которого желала бы видеть на его месте. На торчащих ушах позвякивали колечки, на острой морде сверкала позолота. В руке он держал красный бумажный зонт, по козырьку которого стелился редкий падающий снег.

— Это у тебя что, рожки?

Несмотря на маску, у Кёко во время шествия было такое чувство, что Соя смотрит поверх её головы, а не на неё. Так оно и оказалось. Её причёску удерживали искусные заколки, собранные Мио в домах у разных ёкаев, но не было традиционного цунокакуси^[109]. Треть всей ненависти Кёко к свадьбе приходилась именно на него, потому что у Кёко от цунокакуси чесался лоб и по швам трещала гордость. Словом, об этой части гардероба не могло идти и речи. К тому же они с Мио и так постарались разодеть их обоих на славу, пока Соя, как надеялась Кёко, занимался всем остальным (или всё же бездельничал).

— Разве ты, как ёкай, не должен рога любить? – ответила она ему, подходя ближе, и тут же бросила резко, хотя он даже ещё не успел ничего сказать: – Если что-то не нравится, можешь подыскать себе другую невесту.

Это с Юроичи Якумото она была невестой покладистой и тихой, чтобы его семья поверила, что она и женой ему такой же будет. С Соей же Кёко тоже притворялась, но по-другому: чтобы ему и в голову не пришло попытаться подчинить её или провести.

— Я и впрямь люблю рога. И когда ими бодаются со мной – тоже.

Соя протянул навстречу руку – не локоть, как положено, – и, взяв её ладонь в свою, привлёк к себе. Кёко невольно задалась вопросом: чувствовали ли холод ёкаи? А чувствовали ли его безликие? Соя льнул к ней так, что она не понимала, её он согреть пытается или себя. Сверху Соя ничего не накинул, но ладони и шершавые от нагинаты пальцы совсем ледяные были, будто прождал он её здесь, под красным зонтом и мигающим бархатистым светом фонарём, весь последний час. Рука его так плотно Кёко обхватила, словно он всю её впитать в себя намеревался, и она почти возмутилась, вспыхнула на щеках под маской, пока не поняла: он что-то там, на её боку, развязывает.

— Ты что делаешь?!

— Это мой свадебный подарок.

Свадебный пояс с птичьим узором упал, едва не распустив весь наряд, но его тут же заменил красно-золотой, увешанный бронзовыми бубенцами, обнял талию Кёко под рёбрами и вернул ей привычное чувство безопасности. Для того чтобы выразить своё уважение как полагается и завязать его – неумело и оттого трогательно, – Соя развернулся к Кёко лицом и, не страшась грязи, травы и снега, перемешанных на земле, опустился перед ней на одно колено.

— Как ты… Где…

— Подарки принимают без всяких вопросов.

Пояс не сохранил ни следа пережитой им истории, но обмороженные руки Сои, выглядывавшие из-под многослойных рукавов, говорили о многом – синюшные укусы свирепого колдовского мороза, как у Кёко. Вопросы тут и не нужны – уже понятно, что добыл он его не иначе как в бою. От этого в груди у Кёко стало тесно, она подняла руки, чтобы, упаси Идзанами, не коснуться Сои – и так слишком близко, интимно и пронизывает до костей, – и отвела взгляд от пепельно-белой макушки, крутящейся где-то у неё под грудью. Соя почти щекой к её животу прислонился, пока переиначивал узлы, меняя один пояс на другой. Затем встал, обошёл её и уже быстро – намногобыстрее, чем когда ужимался в неё носом, стоя на коленях, – довершил начатое. За спиной Кёко распустился роскошный пионовидный бант, и от одного этого сделалось так радостно, так спокойно и хорошо, что она и слова не смогла из себя выдавить. Соя всё равно сказал: