Книга На переломе веков, страница 20 – Алексей Фирсов

— Настасья плачет целыми днями, Анна Николаевна... А Пашка... — голос старого слуги сорвался. — Погибает мой Пашка.

Мой внутренний антикризисный менеджер мгновенно включился. Я подалась вперед, внимательно глядя на убитого горем отца.

— Что стряслось? Рассказывай всё как есть.

Архип тяжело вздохнул, утирая лоб рукавом.

— Вы же помните, как мы его тогда из неаполитанской тюрьмы вытаскивали? Вы ему еще жизнь спасли, к Амалии отправили... Он ведь художником стать мечтал. Да только в тех застенках ему правую руку изувечили так, что кости неправильно срослись. Кисть он держать правой больше не может — дрожит рука, не слушается.

Я стиснула зубы. Воспоминания о кровавом неаполитанском терроре и изломанном юноше, которого мы чудом вытащили из петли кардинальских судей, резанули по памяти.

— Он левой пробовал писать, — продолжал Архип, сдерживая подступившие слезы. — Упертый он у нас. Год переучивался. Потом в Москву подался, думал, там его картины купят. Да только... не то выходит. Сам видит, что не то. Исчезла искра Божья. Левой рукой мазня получается, а не живое полотно. В Москве дела не пошли, заказчики нос воротят. Он и сломался. Запил страшно, матушка. Третий месяц из кабаков не вылезает, в долги влез. Говорит, жить ему незачем, раз рисовать не может.

В кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

Юноша с тонкой душевной организацией, переживший пытки, столкнулся с крушением дела всей своей жизни. В девятнадцатом веке психологов не было. Депрессия и ПТСР лечились здесь водкой и петлей.

Я медленно поднялась, прошлась по кабинету и остановилась у окна, глядя на заснеженную Неву.

Мы не для того рисковали головами в Неаполе, вытаскивая Павла из застенков. Я не для того тратила золото Воронцова, чтобы сейчас позволить этому талантливому мальчику сгнить в дешевом московском трактире.

— Архип, — мой голос зазвучал твердо, с той самой металлической ноткой, которая не терпела возражений. — Завтра же утром берешь Володю, лучшую зимнюю кибитку и мчишься в Москву.

Архип удивленно вскинул голову.

— Найдешь его, в каком бы кабаке он ни прятался. Оплатишь все долги — деньги Жозеф тебе выдаст. Если будет сопротивляться — свяжите и везите силой. Привезешь Павла сюда, в Петербург.

— Матушка Анна Николаевна, да зачем он вам такой? Пьяница, калека... — горько пробормотал отец.

— У него сломана рука, Архип, а не глаза и не разум, — отрезала я, разворачиваясь к нему. — Я сейчас собираю крупнейшую коллекцию европейской живописи для этого дворца. Нанимаю оценщиков, скупаю полотна в Италии и Франции через агентов. И меня безбожно обманывают, подсовывая подделки, потому что я в искусстве понимаю как свинья в апельсинах. Мне нужен человек с безупречным вкусом. С образованием итальянской школы. Человек, которому я могу доверять как самой себе.

Я подошла к Архипу и положила руку на его опущенное плечо.

— Павел не будет рисовать. Он будет моими глазами. Он станет главным хранителем и куратором художественного собрания Воронцовых. Он будет ездить по Европе за мои деньги и покупать шедевры. Мы дадим ему цель, Архип. А человек, у которого есть цель, пить бросает.

В глазах старого Архипа блеснули слезы. Он сполз с кресла и попытался упасть мне в ноги, но я вовремя удержала его за локоть.