Книга Измена на Первом Курсе, страница 152 – Мира Лаверн

Папа не убил Никиту.

Хотя несколько раз уточнял его расписание и говорил, что просто хочет «поговорить по-мужски».

Я не дала номер комнаты.

Не потому, что защищала Никиту.

Потому что окончательно устала от людей, пытающихся решать конфликт за меня.

Мы провели дома девять дней.

Мама готовила слишком много еды.

Папа отвозил меня даже в магазин через две улицы.

Школьные знакомые действительно писали.

«Ты как?»

«Увидела видео, это ужас».

«Никогда не любила Никиту».

Последнее было ложью. Все его любили.

Я отвечала одной фразой:

«Спасибо, со мной всё нормально».

Иногда не отвечала.

Никита не писал.

По крайней мере, первые пять дней.

На шестой прислал:

«С Новым годом».

Я не ответила.

На Рождество:

«Надеюсь, ты дома и с тобой всё хорошо».

Не ответила.

Потом сообщения прекратились.

Я не знала, уехал ли он к родителям.

Не спрашивала.

Мама сказала, что его мать звонила.

Я попросила не рассказывать.

Она кивнула.

И рассказала папе.

Папа сообщил мне за ужином:

— Они ничего не знали.

— Я просила.

— Я не звоню. Твоя мать сказала.

Мама возмутилась:

— Потому что они переживают.

— Я тоже переживаю, — ответила я. — Но не вмешиваюсь в их семью.

После этого дома несколько часов было тихо.

Потом мама пришла в комнату.

Села рядом.

— Мы учимся.

— Чему?

— Не спасать тебя против твоей воли.

— И как?

— Ужасно.

Я засмеялась.

Она тоже.

Дом не отменил Петербург.

Но напомнил: моя жизнь существовала до Никиты.

Комната.

Книги.

Стол с царапиной от циркуля.

Фотографии, где его не было.

Мои родители.

Мои школьные тексты.

Я не приехала в Петербург из пустоты.

И возвращаться тоже было куда.

Когда девятого января я снова села в поезд, папа спросил:

— Уверена?

— Да.

— Не из гордости?

— Нет.

— Из-за фильма?

— В том числе.

Он кивнул.

Не сказал, что фильм можно бросить.

Впервые.

Мама сунула мне контейнеры с едой на неделю.

Папа — новый пауэрбанк.

Я поднялась на верхнюю полку и поехала обратно.

Одна.

Это уже не пугало.

До премьеры оставалось две недели.

Медиаклуб жил фестивалем.

В коридорах стояли рулоны баннеров, коробки с проводами и складные стойки. Арсений ругался на проектор. Лида исправляла звук у фильма старшекурсников, потому что они записали половину диалогов возле стройки и надеялись, что шум исчезнет сам.

Марк появлялся редко.

Но когда появлялся, мы разговаривали только о фестивале.

Правило больше не действовало.

Просто никто не начинал.

После завершения монтажа мы почти не переписывались.

Он отправил:

«Мастер принят».

Я ответила:

«Видела. Спасибо».

На следующий день:

«Региональная студенческая площадка запросила программу фестиваля. Возможен дополнительный показ, пока без решения».

Я:

«Хорошо».

Потом:

«Нужна твоя короткая биография для каталога».

Я отправила четыре строки.

Марк вернул:

«Слишком скромно».

Я написала:

«Это биография первокурсницы. Мне нечем хвастаться».

Он ответил:

«Автор сценария фильма, прошедшего комиссию и вошедшего в конкурс, — уже есть чем».

Я оставила фразу.

Но ничего личного.

Ни намёка на тот вечер в монтажной.

На почти сделанный шаг.

На его слова:

«Если что-то изменится, ты скажешь».

Он тогда не говорил именно так.

Только не торопил.

И всё равно между нами осталось ожидание.

Не обещание.

Возможность.

Я старалась не трогать.

Если открыть слишком рано, опять не пойму, что выбираю.