Книга Настоящая фантастика 2012, страница 179 – Алексей Бессонов, Андрей Дашков, Степан Вартанов, и др.

Рядом с письмом лежит список, и его тоже совершенно незачем доставать лишний раз. В нем всего семь пунктов, но это только пока. Первый вычеркнут, хотя насчет него в споре ничего не было. Просто Лестеру казалось неправильным начинать новую жизнь, по-прежнему оставаясь своличем. И пусть статус свободного индивида влетел ему в копеечку (все-таки семнадцать поколений предков в потомственном рабстве у государства – это чертовски много, не так ли?), но оно того стоило. А журнал он, разумеется, так и не продал, хотя от полутора миллионов (насчет стоимости автографа Джек явно продешевил) уже давно ничего не осталось. В мире (а уж в мирах и подавно) оказалось чертовски много подлости, низости и несправедливости, поэтому даже столь большие деньги казались каплей в море на пути исправления существующей ситуации. И все же, даже без единого креда в кармане, сволич Ньюкоб считал себя не только чертовски везучим, но и чертовски богатым сукиным сыном. Ведь теперь у него было целых три страсти…

— Здравствуйте, мистер Ковач, – вежливо сказал Рубен.

— Зови меня Папа Артур, – буркнул мужчина. Он не смотрел на Рубена, он смотрел на Антонию. – Это твоя женщина, амиго? Хезус не говорил, что у вас есть дети.

— Я все объясню, – торопливо сказал Рубен.

— Надеюсь. – Мужчина сунул ноги в шлепанцы, спустился с веранды. – Идем, покажу тебе комнату, амиго.

Он отпер ключом дверь – такую низкую и кривую, что Рубен решил, что за ней собачья мойка или подсобное помещение. Оказалось: почти.

— Жить будете здесь, – сказал мужчина. – Можете пользоваться кухней и фургоном. Вы не должны: заходить в дом дальше кухни, выезжать на дороги штата, оставлять калитку незапертой. Таковы правила. Мои правила.

Он повернулся к Антонии, как будто его слова относились прежде всего к ней, и расплылся в благодушной улыбке. Глядя на эту улыбку, можно было подумать, что все сказанное – шутка, если бы не глаза мужчины: блестящие и холодные. Как два новеньких никеля.

— Мы согласны, мистер… Папа Артур, – поспешил с ответом Рубен, боясь передумать.

На следующее утро Папа Артур велел Рубену садиться в развалюху «меркюри» и отвез его на завод по производству казеина, где работали нелегальные иммигранты из Мексики. Вернулся он один, сразу ушел к себе и завесил стеклянные двери непроницаемым экраном.

Антония почти не покидала комнатушки, только один раз вышла, чтобы забрать кое-что из машины. У нее еще оставалось немного тамалес – сладкого хлебца из кукурузной муки, завернутого в кукурузные листья. Она размочила его в воде из бутылки и накормила Карамельку. Карамелька лежал на подушке, глядя на Антонию умными голубыми глазками. Кожа у него была розовая, на голове мягкие льняные волосики… И что она скажет сыну, когда он вырастет и спросит, в кого он такой светлый?

Кто-то громко, требовательно позвал ее. Антония вскочила с топчана и вышла через внутреннюю дверь в кухню. В проходе между кухней и гостиной стоял голый по пояс Папа Артур.

— Пошли, женщина, – сказал он. – Приберешь мою спальню.

* * *

Пикап подъехал к дому в сумерках. Из него выбралась женщина в цветастом платье. Антония едва узнала в ней свою невестку Розалию, мать пятерых детей. С нею были Педро и Рубен. Розалия, переваливаясь с ноги на ногу, как раскормленная утка, подошла к Антонии и крепко обняла ее. Они трижды расцеловались.