Книга Общество самоубийц, страница 13 – Рэйчел Хэн

До того, как глаза матери стали молочно-белыми, они напоминали цветом море. Чистый холодный серый цвет, как лед на только что замерзшем озере. Теперь, рассматривая себя в зеркале, Анья видела только глаза матери, глядящие на нее в упор. Глаза матери, острый нос матери, бледно-розовый рот матери, цветом напоминавший мясо лосося.

Давай просто посмотрим. Что в этом дурного? Вот что сказала мать, когда, впервые приехав в Нью-Йорк, они наткнулись на эту клинику. И они прошли тестирование. Оказалось, что у них обеих хорошие гены, просто отличные, настолько хорошие, что они имеют право на самые разные виды субсидируемых процедур. Они со смехом отказались. Они не за этим сюда приехали, нет, они здесь ради музыки. Мать будет петь, а Анья играть на скрипке.

Но идея вечной жизни оказалась вялотекущим заболеванием, и мать подхватила его в тот самый момент, когда они прошли эти тесты. Она начала жить как американцы, не ела больше мяса и даже рыбы, ее мощное тело обтесалось до отполированной в спортзале продуманной сухощавости. Она перестала бегать — это вредило коленям. Со временем она стала петь все меньше и меньше, потому что ей объяснили про вред для сердца, про то, что это самое слабое звено в ее генетическом багаже, который в остальном безупречен. Плюс у музыкантов вырабатывается слишком много кортизола. Производственный риск, так они это называли.

Мать стала одержима усовершенствованиями, а потом и восстановительными процедурами. Началось все с кожи, которую заново имплантировали каждые пятнадцать месяцев, потом кровь приправили умными микрочастицами, наноботами, которые очищали организм, восстанавливали и проводили регенерацию. В тот день, когда сердце матери заменили мощным синтетическим насосом, Анья исступленно, пока не стерла в кровь пальцы, занималась на скрипке. В клинике она разглядывала лицо матери, пытаясь прочесть ответ на вопрос, чем это все закончится.

Теперь, конечно, она знала чем: они вдвоем в пустой сырой комнате, и за душой у них ничего, кроме нескольких инструментов. Процедуры субсидировались только до определенного момента, и по мере приближения к концу прогнозируемого срока эти процедуры становились все дороже и дороже, пока наконец у них не осталось ничего. Теперь приходилось только ждать.

Аньин планшет зазвонил, но она, не обращая на это внимания, встала и подошла к окну. Положив ладони на гладкую окрашенную древесину, надавила на раму. Сначала та не поддалась, и Анья нажала опять, на этот раз сильнее. Шаль упала с плеч на пол. Пыльные петли рамы заскрипели, и окно открылось.

В окно хлынул резкий и кисловатый запах города. Он ударил Анье в нос, словно морская вода, так что глаза заслезились. Улицы снаружи были пусты, большинство окон — темны. Сколько еще там людей, которые умирают и не могут умереть? У матери, по крайней мере, есть Анья.

Пронзительный звук планшета вырвался наружу, на пустую улицу.

Анья отошла от окна и опустила руку в карман, нащупав карточку, которую носила с собой уже давно — с тех самых пор, как мать слегла. Она обвела большим пальцем выдавленные на карточке цифры телефонного номера. Анья успела выучить наизусть этот номер, над которым броским красным шрифтом было написано всего два слова: «Общество самоубийц».