Книга Общество самоубийц, страница 11 – Рэйчел Хэн

Она подумала, что избавиться от этих двоих вполне реально. Нужно всего лишь сообщить им, кого она увидела и почему настолько заспешила, что вышла на проезжую часть. Объяснить, что не хотела позволить ему опять уйти. И это даже отчасти будет правдой!

Но что потом? Вдруг они его найдут? Хотя прошло восемьдесят восемь лет, у Министерства долгая память — оно ничего не прощает.

Анья поплотнее укутала худые плечи шерстяной шалью и, опустив голову, вдохнула запах матери, который все еще хранила ткань. Французская лаванда и море, и все это в одном дуновении яркого аромата.

Время измерялось ударами механического сердца матери: тук, тук, тук. А пространство — количеством шагов, которые требовалось проделать от кровати матери до двери, чтобы принять регулярно доставляемые сухие обеды.

Теперь искусственное сердце можно было разглядеть сквозь обтягивающую скелет прозрачную пленку, которая когда-то была кожей ее матери.

Анья могла предсказать с точностью до секунды, когда будет подниматься и опускаться каждое предсердие, каждый желудочек. Каждое сердцебиение абсолютно ничем не отличалось от предыдущего. Она смотрела, как сердце наполняется и сжимается, как открываются и закрываются клапаны, как равномерно и обильно течет чернильного цвета «Умная кровь».

Тук, тук, тук. Будто шаги взад-вперед по коридору большого пустого дома. Сердце откажет последним. У него самый долгий срок службы, и на него пошли самые новые и продвинутые технологии. Кожа отслужила первой. Анья наблюдала, как она покрывалась пятнами и отходила от костей, как на ней появились бесформенные коричневые потеки.

Она называлась «Алмазная кожа» — суперстойкая, с функцией быстрой регенерации. Все это имело значение только до тех пор, пока ее мать не дожила до конца предполагаемого увеличенного срока жизни и идеально гладкие стеклянные двери клиники не захлопнулись перед ней навсегда. И теперь Анья, сидя с матерью одна в темной комнате, которая пахла застоявшейся водой, просто ждала. Уйти ей было некуда.

Когда мать только слегла, дела обстояли еще не так плохо — они хотя бы могли разговаривать. Тогда Анье удавалось делать вид, что все нормально, пусть даже мышцы матери под вышитым лоскутным одеялом все больше атрофировались, а легкие постепенно коллапсировали. Они проводили время за праздной болтовней, разговаривая обо всем на свете — о музыке, о Швеции, об отце Аньи.

Иногда Анья играла матери на скрипке; струны безжалостно натирали ее отвыкшие, потерявшие гибкость пальцы. Анья уже давно не брала инструмент в руки, и это было заметно, но мать больше не указывала ей на ошибки. Она словно не слышала ни фальшивых нот, ни сбоев со счета, просто тихо улыбалась, глядя в потолок и сложив руки на впалом животе.

Анья мечтала, чтобы мать ее обругала, чтобы сказала, где и в чем она ошиблась, чтобы назвала ее лентяйкой, почивающей на лаврах. Чтобы с присвистом втянула воздух сквозь зубы, затопала ногами, ударила Анью по пальцам, как делала когда-то. Она начала специально играть плохо, фальшивить, сбиваться, ожидая в тихом отчаянии реакции — вдруг мать хоть поморщится недовольно. Но лицо той оставалось отрешенно безмятежным. И однажды Анья убрала скрипку в темный бархатный футляр — блестящие металлические зажимы защелкнулись с резким звуком, похожим на выстрелы.