Книга Великое расширение, страница 61 – Рэйчел Хэн

Итак, хоть и ошеломленный человеческим потоком, громким пением и шумом, А Боонь смирился. Впрочем, ему было не по себе, и, двигаясь вместе с Сыок Мэй за толпой, он снова спросил:

— Это учитель Чи А сказал, что будет ждать тебя здесь?

Вместо ответа она с деланой веселостью воскликнула:

— Почти пришли! Вот тут, за углом.

Сыок Мэй взяла его под руку, и теперь он думал лишь о тепле ее кожи и о мучительной тяжести внизу живота.

Они шагали по улице. Толпа протестующих состояла почти исключительно из мужчин, преимущественно малайцев, но попадались и индусы, арабы и яванцы. У многих на голове были круглые черные сонгкоки^[26], некоторые размахивали большими флагами с полумесяцем и звездой. Демонстранты, судя по всему, двигались упорядоченно, знали, куда идти, никто не пытался бежать, время от времени кто-нибудь заводил песню, а остальные подхватывали.

А Боонь и Сыок Мэй, совсем молодые, да еще и китайцы, очень отличались от окружающих, однако никто не обращал на них внимания. Людям было не до них, и все же неловкость ощущалась все острее. Боонь не любил выезжать из кампонга, город с его горластыми уличными торговцами и шумными мопедами приводил его в замешательство. А теперь еще и это. Он никак не мог избавиться от чувства, что все смотрят именно на них, что они вмешиваются в борьбу, которая не имеет к ним отношения.

— Учитель Чи А велел идти сюда. – Сыок Мэй потянула его в переулок.

В закоулках между домами воздух, как ни странно, оказался прохладнее. Неожиданно Бооню на макушку закапала вода. Капли потекли по затылку. А Боонь взглянул наверх. Из окна торчала бамбуковая палка, на ней висело выстиранное белье. Тут же чья-то бледная рука втянула палку обратно, та исчезла в темноте комнаты, деревянные ставни захлопнулись.

— Вы кто? – послышалось вдруг совсем рядом, говорили по-малайски.

Боонь насторожился, обнаружив небольшую группку китайцев – мужчин и женщин. В руках они держали стопки бумаги. Он было принял их за разносчиков газет, но тут же заметил, что бумага – это листовки.

— Меня зовут Мэй, – ответила Сыок Мэй, – а это мой друг А Боонь.

На каком китайском наречии говорят незнакомцы, она не знала, поэтому отвечала по-малайски. Ее голос слегка дрожал. Прежде А Боонь не видел ее неуверенной. Он попытался поймать ее взгляд, однако она упорно не смотрела на него. Вместо этого она оглядывала незнакомцев, словно высматривая кого-то.

— Мы не знаем никакой Мэй. Иди домой, девочка, тут детям не место, – сказал мужчина. Теперь он говорил на хоккьенском наречии. Высокий и худой, в мешковатых брюках с самодельным ремнем из рафии^[27], он выглядел злым и истощенным.

— Я не ребенок, – ответила Сыок Мэй, – и мы пришли помочь.

А Боонь потянул ее за руку.

— Пойдем, Мэй, – тихо сказал он. – Пойдем домой.

Она отмахнулась:

— Нет, Боонь. Мы же помочь хотим.

Какая от них помощь? Но в голосе ее уже зазвучала такая знакомая нотка упрямства. Теперь рядом с ним стояла та самая Сыок Мэй, которая много лет назад отшила мальчишек из класса. Сыок Мэй, которая не пожелала оставаться на берегу, когда взрослые отправились к островам. Сыок Мэй, которая даже в военные годы умудрялась выпросить в лавочке миску риса и неслась к А Бооню поделиться едой. Пение зазвучало громче, и А Боонь вспомнил о толпе, разгоряченной жарой и гневом.