Книга Великое расширение, страница 126 – Рэйчел Хэн

Сильнее всего изменился его запах. От А Бооня теперь пахло цитрусовыми, свежесть лайма въелась в него сильнее, чем въедается аромат мыла или женских духов. От дыхания океана ничего не осталось. Разумеется, раньше он пах по-разному. Но когда пошел в училище, от него пахло так же, как всегда пахнет от Хиа, – потом, солью, другими людьми. Позже, когда он вступил в студенческое объединение, этот запах усилился, в нем появилось нечто животное, так пахнет домашняя птица, к запаху примешивались нотки хлора.

Затем А Боонь покинул студенческий комитет, вновь стал рыбачить, и к нему вернулся его детский запах – леса и деревьев, болотной влаги, в удачные для лова дни мешавшийся с запахом соли. А за время работы в общественном центре он словно пропитался цитрусовым ароматом. Ма больше скучала по тому, прежнему его запаху. Он сильнее всего напоминал ей о муже. Впрочем, может, и хорошо, что А Боонь не стал тенью своего отца, а проторил собственную тропу.

Как бы сильно сын ни менялся, Ма все равно видела в нем маленького мальчика, который стремится лишь к добрым поступкам. Она не могла не гордиться тем, как он ведет себя, как аккуратно и бережно обращается с деловой одеждой, как вежливо и мягко разговаривает. Сейчас, когда общественный центр стал частью их сельской жизни, Ма слышала, с каким уважением отзываются о Бооне соседи, как спрашивают у него совета, в какую школу лучше отправить внуков и не стоит ли им самим записаться на вечерние курсы. Близился референдум об объединении с Малайской Федерацией, все только об этом и говорили, и по кампонгу снова гуляли брошюры, прославляющие дальновидные планы га-менов. Жители кампонга, которые не понимали, как относиться к переменам, потянулись за объяснениями к А Бооню. Несколько дней назад, принеся сыну суп на обед, Ма как раз наткнулась на группку пришедших за разъяснениями. И ее некогда застенчивый сын стоял перед солидными мужчинами кампонга – Суи Хоном, А Тоном и даже Гим Хуатом – и рассуждал об отношении различных политических партий к референдуму. Мужчины ловили каждое его слово, не перебивали, разве что задавали время от времени вопросы и внимательно выслушивали ответ. Какая мать не гордилась бы таким сыном?

К двойственности характера своего брата она привыкла. Дядя и А Боонь даже не представляли, насколько они похожи, ведь в детстве ее брат, товарищ по играм, тоже был гордым ранимым мальчуганом. Он с головой погружался в игру, был обидчив и подолгу дулся, если считал, что его затирают. Однако к чему сейчас все эти воспоминания? Надо еще нарезать имбирь, очистить зизифус и ошпаренные кипятком каштаны. В кастрюле томилась курятина.

Поначалу ужин протекал так, что лучше и не придумаешь. Все – Хиа, Гэй Хуаи, малыш А Хуат, А Боонь и Дядя с Ма – сели за стол, точнее, за два сдвинутых стола, круглый и квадратный. Круглый стол появился в доме после женитьбы Хиа и рождения А Хуата. Сейчас, когда Гэк Хуаи опять ждала ребенка, Дядя шутил, что вскоре им не обойтись без третьего стола.

— А ты-то, Боонь? Четвертый стол когда покупать будем? – Дядя подтолкнул локтем А Бооня.

А Боонь благодушно улыбнулся, и Ма поняла, что Дядина шутка его порадовала. Дядя болтал с ним весело и непринужденно, они словно вернулись в прежние времена, когда с Дядей Бооню было легче, чем даже с Па и Хиа. Сколько же лет назад он, сидя на Дядиных плечах, срывал с деревьев фрукты или тихо устраивался рядом, когда Дядя читал утреннюю газету?