Книга В полночь упадет звезда, страница 177 – Елизавета Дворецкая

Фрейе ни к чему кровавые жертвы. Зато услаждают ее слух любовные песни, и Амунд, хоть и не чувствовал особого тяготения к искусству скальдов, тем не менее знал, как приготовить для Фрейи подходящий дар. На зеленом холме, откуда виден был, казалось, весь земной мир, под лучами солнца, сам схожий с красным небесным светилом, он стоял, запрокинув голову, чувствуя, как горячее золото пылает за опущенными веками, и во весь голос нараспев произносил строки, в которых пытался рассказать сагу о своей удивительной любви.

Амунд мог быть доволен своим искусством – ни на каком пиру за такой стих не придется краснеть. Но… только сам Браги, может, и сумел бы выразить то, чем полнились его мысли. Какие слова вместят то блаженство, которое охватывало его каждый раз, как он встречался с нею глазами? Победительную красоту ее улыбки, изящество ее белых рук в золотых перстнях, созданных богами для того, чтобы подносить золоченый рог величайшему из воинов и владык? В Брюнхильд воплотилась красота земли и неба, солнца и звезд, и не было слов, чтобы передать восторг, распиравший его грудь. Сейчас Амунд верил: она будет моей. Уже скоро, совсем скоро. И сами собой вырвались новые строки, которых он не готовил заранее, но они, хоть и не так ловко сплетенные, куда лучше выражали переполнявшую его восторженную тоску:

Чувствуя себя опустошенным, но успокоенным, Амунд неспешно спускался с холма. Прямо навстречу ему двигалась веселая девичья дружина. Девушки уже покинули рощу, и теперь первыми шли новые «сестры по плахте» – те, что созрели за последний год и теперь надели плахты, давая всем понять, что их уже можно сватать. Или умыкнуть, если выйдет сговориться… Именно в эти годы новые невесты так скованны и боязливы, а ведь никогда больше в жизни они все до одной не будут так прекрасны: нужно быть уж очень незадачливой, чтобы в возрасте тринадцати-пятнадцати лет не казаться богиней. На глаза Амунду попалось чье-то скуластое личико – как цветок, большие серые, лукавые глаза, чуть вздернутый нос, золотые веснушки на загорелой коже – ничего больше не надо в пятнадцать лет, чтобы свести с ума кого угодно.

Амунд с удовольствием скользил взглядом по свежим лицам, румяным от гулянья и пения, по качающимся цветкам в венках, по гибким станам, и на миг ему стало легче. И вдруг он замер. После ватажки самых юных, перед идолом Живы, шла дева, лишь немного уступающая богине в росте. С белыми цветами на очелье, с золотисто-рыжими цветами на груди, не в сорочке и плахте, как все, а в серовато-зеленом платье, которое он сам ей подарил полгода назад. Но она же… Этого быть не может. Она сейчас должна быть очень далеко. Там, где находились его мысли. Амунд моргал, удерживая желание протереть глаза; в душе взвились одновременно радость, надежда и тревога. Почему она здесь? Что это значит? От потрясения зашумело в ушах – солнечные лучи зазвенели, как струны. Земля поплыла под ногами…