Книга В полночь упадет звезда, страница 126 – Елизавета Дворецкая

— Но за яйцами вы следите в оба! – добавила Горыня, обращаясь к Вилмару, который раскладывал свою валяную подстилку возле лавки, где собирался спать Олег.

— Что тебье до моих яиц? – прорычал варяг в ответ, не поняв, в чем дело.

— Вилмар, спасай свои я-а-айца! – Эрланд Крошка изобразил ужасный испуг, что при его росте – лишь на голову ниже Горыни, – выглядело очень смешно.

Все три женщины прыснули и засмеялись, даже Олег улыбнулся.

— На дороге… яйца, – с трудом одолевая смех, пояснила Горыня. – Или перед домом, или во дворе, или еще где – в тутошних краях водится порчу наводить через яйцо подброшенное. И вы если увидите, руками и ногами не троньте – через пук соломы берите, а лучше железным чем отпихните.

— И скажите: соль ему да печина^[35] с его дурными очима, а кто подумает мне, пусть забирает себе! – добавила Зяблица. – И то место углем из печи посыпать.

— Н-ней! – Вилмар выпучил свои светло-голубые глаза под белесыми бровями. – Это слишком умно для менья!

— Ох, болезные! – прошептала Зяблица на ухо Горыне. – Им свои бы яйца уберечь!

На четвертый день пути, уже почти в темноте, добрались до Троеславля – города на мысу перед устьем Припяти, при ее впадении в Днепр. Горыня помнила, что княгиня Бранеслава упоминала это место: здесь жил старейший род из числа тех, кто переселился на берег Днепра с запада, в давние времена выделившись из древлян. Троеславль тоже был «святым городом», то есть на мысу за оградой располагалась площадка святилища и две обчины, а люди, в том числе владыка, жили в веси вдоль реки. Встреча гостей происходила при свете факелов; Семигость, здешний владыка, вышел навстречу и сам подал Олегу каравай хлеба на рушнике, с отверстием в верхней корке, куда была насыпана соль. Обряд этот означал, что хозяева поручают гостей защите и покровительству всех богов земли, неба и солнца, а стало быть, попытка причинить им вред была бы оскорблением богов. В обчинах приготовили ужин для приехавших, там же они должны были спать, и уже скоро, поев, все устроились на лавках и на полу.

Горыня раскатывала свой постельник перед лавкой, где Зяблица стелила постель для Брюнхильд, когда Вилмар, проходя мимо, наклонился к ней и шепнул:

— Давай я за тебья здесь льягу?

Горыня подняла голову, и он с самым важным видом подмигнул в сторону Зяблицы, которая должна была спать у Горыни под боком.

— Пусть она менья тому заговору еще поучит, который от злых яиц, а то я не запомнил. – Вилмар был неравнодушен к Зяблице, хоть это была девушка не самой свежей молодости, худая и смуглая. – А ты вмьесто менья с дренгами, а, Свангейр?

— Боюсь, придавлю твоих дренгов, – тоже понизив голос, ответила Горыня.

Хмыкнув, Вилмар пошел к своему месту возле Олегова ложа.

— нараспев прочел ему вслед Эрланд Крошка, и сидевшие поблизости покатились от смеха.

Вилмар остановился, обернулся, нахмурился и через несколько мгновений выдал:

Под общих хохот Горыня взглянула на обернувшуюся к ним Зяблицу и развела руками: каждый шутит, как умеет, а этих не тому учили. Зяблица выразительно закатила глаза…

По-настоящему Горыня разглядела здешних хозяев только наутро, когда Олег и Брюнхильд, позавтракав, вышли принимать подношения. Был яркий день, светило солнце, но порой сверху сыпалось немного мелкого снега – будто из прорехи облачного мешка. Брюнхильд со смехом говорила «Грибной снег!» – и ловила снежинки белой меховой рукавицей. В шубе на бурых куницах, крытой золотистым шелком, она была будто молодая солнечная богиня – прекрасная, веселая. Солнце находилось под надежной охраной: за спиной у Брюнхильд выстроились шестеро одинаковых здоровяков в медвежьих плащах, с каменными лицами и холодными глазами, выражавшими готовность убить по первому знаку. Их одинаковость сама производила устрашающее впечатление – казалось, Олег умеет колдовством создавать себе совершенных воинов. И в придачу Горыня – на голову с лишним выше их всех. Ее мощные руки и ноги, суровый взгляд на миловидном лице заставляли содрогаться непривычного человека, как всякое пугающее чудо, которому не находится места в привычном образе мира.