Книга Мое любимое чудовище, страница 45 – Элизабет Хойт

Аполлон вздохнул. Кожу саднило в том месте, где ее вскользь зацепила пуля, голова раскалывалась, а рубашка изрядно пропиталась сочившейся из раны кровью, но что еще хуже — он все еще отчетливо ощущал прикосновение прохладных изящных пальцев мисс Стамп к своей щеке. Это было так чувственно. А капитан разрушил этот хрупкий момент близости. На лице мисс Стамп был написан такой ужас, когда Аполлон жестом приказал ей уйти вместе с ребенком. Ему хотелось разыскать ее и убедиться, что она в полной безопасности и не слишком напугана, а еще извиниться: причиной ужаса на ее лице была ситуация, а не он.

Аполлон хотел уже встать и уйти, оставив Тревельона лежать в грязи, но капитан его узнал, обнаружил его убежище, поэтому так или иначе эту проблему придется решить. К тому же Тревельон оказался первым за долгое время, кто согласился выслушать его версию развития событий, поэтому, вместо того чтобы развернуться и уйти прочь, Аполлон опять взял в руки блокнот и аккуратно написал: «Я помню, как сидел за столом с друзьями, как мы прикончили первую бутылку вина, и больше ничего».

Пока Тревельон читал, Аполлон снял жилет и рубашку и обвязал голову на манер чалмы.

Тревельон поднял голову.

— Думаете, вам что-то подсыпали?

Аполлон склонил голову набок и пожал плечами, что должно было означать: «Вероятно». В сумасшедшем доме у него было достаточно времени, чтобы обдумать случившееся. Долгие, долгие годы сожаления и раздумий. Теперь, по прошествии времени, мысль, что в вино что-то подсыпали, казалась все более очевидной.

Он поднялся на ноги и протянул руку капитану.

Тревельон довольно долго никак не реагировал, и Аполлон уже хотел было убрать, но тот наконец решился и ухватился за руку.

— Полагаю, к этому времени вы могли бы уже меня убить.

Аполлон вскинул бровь, однако рывком поднял Тревельона с земли. Он не издал ни звука, но его тело было так напряжено, что любому стало бы понятно, какую невероятную боль он терпит.

Тревельон оперся на трость, но Аполлон продолжал поддерживать его за плечи, и поскольку капитан не отстранялся, было понятно, что эта помощь ему необходима. Килбурн довел его до поваленного дерева, которое мисс Стамп использовала в качестве письменного стола, и, поморщившись, капитан осторожно опустился на него, вытянув перед собой больную ногу.

— Почему вы не можете говорить? — спросил он, глядя на присевшего на корточки перед ним Аполлона.

В ответ тот написал единственное слово: «Бедлам».

Брови капитана сошлись на переносице, и, судорожно сжав блокнот, он сурово посмотрел на Аполлона и медленно проговорил:

— Если вы не убивали, значит, это сделал кто-то другой. И этот кто-то до сих пор разгуливает на свободе. Я же совершил ужасную ошибку: арестовал не того человека.

Аполлон смотрел на него, с трудом сдерживаясь, чтобы не усмехнуться, пусть и с горечью. Четыре года голода, издевательств в наказание за преступление, которого не совершал. Какими бы искренними ни были сожаления, слишком они запоздали.

Внезапно Аполлон впервые за многие месяцы открыл дверь темной комнаты на задворках своего сознания и выпустил их: Хью Мобри, Джозеф Тейт, Уильям Смизерс. Его друзья встали перед ним как живые. Мобри с внутренностями, вывалившимися на устланный соломой пол таверны; Тейт, практически невредимый, с раной в груди и тремя отсутствующими пальцами; Смизерс с открытыми глазами, застывшим на мальчишеском лице удивлением и перерезанным горлом.