Книга Дражайший плут, страница 99 – Элизабет Хойт

Девушка вдруг обернулась, словно услышала разговор, который он мысленно вел сам с собой.

— Тут на пляже есть ракушки?

— Иногда попадаются. — Нагнувшись, Тревельон поднял несколько небольших раковин и подошел к ней. — Дайте руку.

Она повиновалась, глядя в пустоту незрячими глазами, на губах ее играла слабая улыбка. Ветер разрумянил ей щеки, выдернул несколько прядей из прически, и Тревельон осознал, что не видел в жизни ничего прекраснее.

Он взял руку Фебы и положил раковины ей на ладонь, как подношение богине.

Бросив юбки, она принялась ощупывать раковины пальцами.

— Опишите мне их.

Он подставил ладонь под руку, державшую ракушки, и стал водить по ним ее любопытными пальчиками.

— Вот эта, — Джеймс коснулся ее указательным пальцем маленькой гладкой раковины, — темно-синяя снаружи и бледно-голубая внутри. Эта, — он направил ее палец на ребристую поверхность открытой раковины гребешка, — нежно-розовая.

Такого же оттенка, что и ее разрумянившиеся щеки, хотя вслух он этого не сказал.

Она подняла голову, словно взглянула ему в лицо. Ветер бросил ей выбившуюся прядь поперек сочного рта, и она улыбнулась — именно ему. Тревельону захотелось задержать эту улыбку, навеки сохранить в своем сердце, но вместо того он хрипло сказал:

— Бетти собрала нам корзинку для пикника.

Феба просияла.

— Вот и чудесно!

— Пойдемте.

Взяв за руку, свободную от ракушек, он повел ее вверх по пляжу, туда, где Риган щипала скудную травку, отстегнул от седла корзину и старое одеяло. Отыскав местечко, где песок был сухим, он расстелил одеяло, и Феба села, а потом воскликнула:

— Ой, я намочила юбки!

Он взглянул на мокрые юбки, закрывавшие ее босые ноги, и посоветовал:

— Закатайте их наверх. Тут некому смотреть, кроме Риган, но я сомневаюсь, что ей будет интересно.

— А если кто-нибудь придет?

Тревельон пожал плечами.

— Зачем кому-то сюда приходить? Разве что на пикник.

Улыбнувшись, Феба подняла юбки, обнажив ноги по колено.

Оторвав взгляд от этого восхитительного зрелища, Тревельон открыл корзинку.

— Бетти положила нам хлеба, сыру, несколько яблок и бутылку вина. — Он поднял голову. — Понимаю, вы разочарованы — ведь здесь нет пива!

— Не говорите глупости. — Феба протянула ему раковины. — Можете положить их куда-нибудь в надежное место?

Усмехнувшись, Тревельон стал упаковывать обыкновенные ракушки так тщательно, словно это были жемчужины, потом налил в фаянсовую кружку вина, гадая, доводилось ли ей когда-нибудь пить из столь грубой посудины. Но Феба, похоже, не возражала, попивая вино и аккуратно откусывая от ломтика сыра, который он ей дал.

Внезапно она повернулась к нему, и лицо ее было необыкновенно серьезным.

— Скажите, Долли всегда была такой?

— Слабоумной, хотите сказать? — Его слова были суровыми, но тон голоса — совсем другим. — Да, или, во всяком случае, мне так сказали. У нашей матери были трудные роды, и сначала все думали, что девочка умрет, но она выжила и росла очень болезненной. — Тревельон отломил кусок хлеба, но, похоже, не знал, что с ним делать. — У нее любящее сердце, вы это знаете. Всюду ходила за мной по пятам, когда мы были еще детьми. И хотя я младше ее на четыре года, была на моем попечении, сколько себя помню.

— Что вы хотите сказать?

— Ну… — Он положил кусочек хлеба в рот и прожевал, прежде чем ответить. — Как вы знаете, наша мать умерла, когда мне было четыре, так что у нас остался только отец. Ему нужно было заниматься лошадьми. Конечно, у нас были слуги: Бетти поступила к нам, когда мне исполнилось десять или около того — но отец приказал мне присматривать за Долли, чтобы она себе как-нибудь не навредила — не сунулась в огонь, например, или не заблудилась на пустоши. Ну, всякое такое.