Книга Дражайший плут, страница 101 – Элизабет Хойт

И опять по телу пробежала дрожь предвкушения.

— Вам холодно? — спросил он хриплым голосом.

— Нет, — прошептала Феба. — Нисколько.

Разве могла она признаться, что его прикосновения едва не сводят ее с ума, хотя он добрался только до шеи? Но Тревельон, кажется, все знал сам. Мрачно усмехнувшись, он потянул кружевную косынку, заправленную в край корсажа и тонкая ткань скользнула по напрягшимся соскам, как мимолетная ласка.

А он нагнулся и припал губами — влажными, жаркими — к ее ключице.

Ахнув, Феба вцепилась в его волосы, пытаясь удержать равновесие, потому что мир вокруг нее закружился.

— Дайте мне знать, когда остановиться, — прошептал Джеймс, целуя ее в уголок рта.

Она облизнула губы, и он прикусил кончик ее языка, отчего она снова ахнула.

— Я не… — Она проглотила комок в горле. — Я не хочу, чтобы вы останавливались.

— Значит, не буду.

Теперь его пальцы занялись корсажем, ловко распуская шнуровку.

— Поднимите руки. — Он не просил — повелевал, и Феба подчинилась, давая ему возможность снять с нее корсаж, а потом и корсет.

Вдруг он остановился. Феба ждала, судорожно втягивая и выдыхая воздух, а потом спросила:

— Что-то не так?

Он еле слышно простонал, почти беззвучно.

— Вы знаете, что творилось со мной каждый вечер, когда на вас оставалась только сорочка?

Его пальцы прошлись по вырезу сорочки, очень простой, совсем не такой изысканной, как те, что она обычно носила. Вырез был отделан простым декоративным стежком, никаких кружев или вышивки. Но Фебе казалось, что на ней сплошь шелк да золотое шитье, — с таким благоговением скользили по ней пальцы Джеймса. Кожа ее стала чувствительной, груди отяжелели, низ живота ныл.

— А вам известно, что я вижу ваши соски? — спросил он почему-то сердито.

Но Феба знала: вовсе не гнев он сейчас испытывает, — поэтому ответила смело, точно падшая девица из Ковент-Гардена:

— Конечно, знаю — как не знать.

Он фыркнул — наверное, это означало смех.

— Они идеальной формы, аппетитные, с темно-розовыми сосками, которые встают торчком каждый раз, когда я на них смотрю, вроде как жаждут моего внимания, моих рук и губ. Вот как сейчас.

Она едва сдержала стон, а он взял в ладони ее груди, не касаясь сосков.

— Вы этого хотите, Феба? Чтобы я целовал их до тех пор, пока вы не закричите?

О господи!..

— Д-да, — даже не выдавила она, а скорее пропищала, но ей было все равно, потому что он сделал именно то, о чем говорил: нагнулся к ее груди и взял сосок жаждущими горячими губами — прямо через тонкую ткань сорочки.

Ощущение было ошеломительным — никогда не испытывала она ничего подобного! Томительная сладость сокрушала ее, едва не причиняя боль. Она хватала ртом воздух, и Джеймс обнял ее, не давая упасть, хотя сам же и сводил с ума: покусывал, посасывал, втягивал в рот. Поласкав одну грудь, он прильнул к другой, уделяя ей не меньше внимания. Перед ее сорочки намок, да еще ветер облепил ткань на сосках, вынуждая ее прижиматься к нему сильнее.

Джеймс потянул ленту, удерживавшую сорочку, и, развязав узел, стянул ее вниз, обнажив груди. Теперь она была голая по пояс.

— Какая сладкая, — прошептал Джеймс, проложив дорожку поцелуев у нее между грудями, совсем не там, где ей бы хотелось. — И какая красивая.

Похоже, он решил свести ее с ума!

— Умоляю! — воскликнула Феба — возможно, слишком требовательно, благовоспитанной леди так не пристало. — Джеймс!