Книга Дражайший плут, страница 122 – Элизабет Хойт

Феба выпила, слизнула пену с губ, а Джеймс, накрыв ее руку своей большой теплой ладонью, спросил:

— Ну как?

— Мне нравится, очень нравится! Кажется, придется просить Максимуса, чтобы в Уэйкфилд-хаусе мне подавали пиво каждый раз, как сяду за стол.

Тревельон поперхнулся.

— Хотел бы я видеть лицо Уэйкфилда, когда станете говорить ему об этом.

Феба вздернула подбородок, явно довольна собой.

— Ничего, пусть привыкает!

Тревельон же громко рассмеялся.

Еда хоть и не отличалась изысканностью, зато была вкусной и сытной. Когда ужин подошел к концу, Тревельон отошел о чем-то переговорить с хозяином, а она осталась сидеть.

— Идемте. — Джеймс, вернувшись, помог ей встать. — Позвольте проводить вас в вашу комнату.

Феба молча кивнула. Через день-другой они будут в Лондоне, и ночевать в разных комнатах сейчас, когда это еще возможно, — непростительное расточительство.

Они преодолели лестничный марш по скрипевшим под ногами деревянным ступенькам. Гомон голосов из общего зала почти не долетал до их ушей, поскольку они направлялись в заднюю часть дома.

— Без роскоши, конечно, — заметил Джеймс, открывая дверь, — но хозяин уверяет, что это лучшая комната в гостинице.

Он провел ее внутрь, по-прежнему держа за руку, а когда закрыл дверь, Феба обернулась к нему.

— Мне показалось, что вы сняли себе отдельный номер.

Его трость с громким стуком упала на пол, а он взял Фебу за другую руку и привлек к себе.

— Я сказал хозяину, что произошла ошибка и вторая комната нам не нужна.

— Ах, как я рада!

Феба обхватила ладонями его лицо и чуть пригнула голову, чтобы добраться до губ. В этот поцелуй она вложила всю страсть, все отчаяние. Она так его хотела — сейчас и навсегда.

— Феба, — со стоном произнес он, едва отдышавшись от поцелуя.

Она никогда не слышала, чтобы у него был такой низкий голос! А когда он внезапно подхватил ее на руки и мир закружился, Феба обняла его за плечи. Вот он и опустил ее на мягкую поверхность — она догадалась, что это, должно быть, кровать, — и она села на самый край, свесив ноги.

— Джеймс? — гадая, что он задумал, окликнула Феба.

Джеймс начал было расшнуровывать ее корсаж, но терпение ему, по-видимому, изменило, и он ухватился за юбки, обеими руками провел вверх по ее ногам, по шелковым чулкам и голой коже бедер.

— Знаете, что я чувствовал, когда в ту ночь снимал с вас туфли и чулки? — спросил он вкрадчиво.

Феба, расстегивая крючки корсажа, замерла при звуке его голоса, а его руки тем временем добрались до развилки бедер, пальцы пробрались к пушистому кудрявому холмику.

— Я был так близко от этого, но не мог увидеть, не мог потрогать.

— О-о! — Феба осознала, что теперь-то он отлично видит ее всю, раскинувшуюся перед ним, как подношение языческому богу.

— Расстегните корсаж и корсет: хочу видеть все.

Ахнув, она подчинилась. Мысль, что он смотрит на нее, обнаженную, странно волновала ее. Она развела в стороны половинки корсажа и корсета, распустила завязки сорочки и спустила ее под грудь. От прохладного воздуха соски напряглись и затвердели, его настойчивые руки опрокинули ее на спину, широко раздвинув ноги.

— Какая ты красивая! — промурлыкал Джеймс, и Феба почувствовала, как его пальцы начали осторожно поглаживать ее складки. — Вам нравится? Так хорошо? — Услышала она его шепот.