Книга Любовь во времена Тюдоров. Обрученные судьбой, страница 79 – Екатерина Юрьева, Ольга Болгова

Он опустошил кубок, вновь подлил вина себе и гостю и с любопытством посмотрел на Ральфа.

— С нетерпением стремлюсь услышать ваш рассказ, Перси. Вы исчезли тогда, под Руа… Я долго надеялся, что вы живы и рано или поздно объявитесь, но вы исчезли, и я поверил – был вынужден поверить! – этим проклятым разговорам о вашей гибели. Куда вы пропали? И где вас столько лет носили черти, Перси?

Воспоминания нахлынули волной, словно все, что случилось тогда, осенью 1523-го^[51], произошло не тринадцать лет назад, а лишь вчера. Воспоминания, которые обрывались в сырой осенней ночи.

— Я очнулся в лесу, раненный, – Ральф пожал плечами. – Полз, куда не знаю сам. Снова очнулся уже в одном доме. Провалялся в постели почти месяц. Потом услышал, что наши застряли под Парижем, но не стал возвращаться в армию. Сел на судно в Кале и отправился в путь, на все эти годы. Перед вами, Скроуп, сидит дезертир и пират.

— В то, что вы пират, Перси, я охотно поверю, – усмехнулся сэр Мармадьюк, – а что дезертир… Бросьте! После Руа, когда мы стояли возле самого Парижа, ждали обещанного подкрепления и приказа на штурм, грянули холода. Мы гибли там, черт побери, на этом морозе! Солдаты начали разбегаться, подкрепление так и не подошло, мы отступили, а в итоге Саффолк^[52] распустил армию. Так что никакого дезертирства – все по повелению и на благо. – Он многозначительно закатил глаза. – Кстати, тогда я обморозил два пальца и чуть их не лишился.

Сэр Мармадьюк пошевелил пальцами, словно решил убедиться, на месте ли они, щелкнул ими – в перстне сверкнул яркой синевой драгоценный камень. Скроуп наклонился к Ральфу, глянул в упор.

— И не помните, кто вас ранил!

— Не помню, – сказал Перси. – Понятия не имею, что случилось.

Он замолчал, вновь безнадежно пытаясь – в который раз! – вспомнить хоть что-то из той ночи под Руа, которая едва не стала последней в его жизни.

— Ночью французы, похоже мародеры, небольшим отрядом пробрались в наш лагерь, – сэр Мармадьюк откинулся на спинку кресла, задумчиво повертел печатку на мизинце. – Они убили несколько солдат, в том числе вашего оруженосца, прихватили с собой их вещи и так же тихо ушли. Мы обнаружили это лишь утром. Вас среди убитых не было, все решили, что вы попали в плен. Мы еще наступали, о дезертирстве никто не помышлял, поэтому такой вопрос и не возник, да и никто не мог так о вас подумать. Ну а потом началась эта неразбериха под Парижем. – Скроуп махнул рукой. – Ваши вещи тоже пропали, остался только меч. Видимо, в темноте не заметили. Я его подобрал и сохранил. Это фамильный, вашего отца?

Ральф слушал Скроупа, изумляясь все больше и больше. Своим рассказом тот словно добавлял потерянные осколки к разбитому когда-то сосуду. Тогда, очнувшись в доме молодой трактирщицы, он мучительно вспоминал, что же с ним случилось, расспрашивал добрую женщину, которая также ничего толком не могла ему рассказать, кроме того, что нашла его в лесу полуживого, с кинжалом в спине. Дублет, что был тогда на нем, так и не смогли отчистить от пропитавшей его крови. А потом, через месяц, когда страшная рана затянулась и он, набравшись сил, смог вставать и передвигаться, добрая вдова долечила его известным способом. Ральф еще на месяц забылся в горячих объятиях пылкой француженки, уже не пытаясь выяснить истину. Он не стал рассказывать эти подробности. Возможно, в другой раз, сейчас было важнее попытаться собрать осколки. И меч… У Ральфа даже сжалось горло, когда он услышал об отцовском мече.