Книга Благовест, страница 118 – Алиса Клима

Ларионов познал отречение от ложных соблазнов и лукавства. А она?.. Не была ли пестуемая ею гордость обычной гордыней и непокорностью сердцу?..

Вера немного дрожала от волнения и от усиливающегося ветра. Подмораживать начало уже с начала октября.

Внезапно на лицо упало несколько снежинок. Она остановилась за зданием ШИЗО и подняла глаза к небу, наблюдая, как, пока редкие и одинокие, они кружились на фоне лиловой тверди и тянулись силой притяжения к земле.

Начиналась ранняя зима. Вера знала, что незаметно, но верно плац к утру укроет пороша.

Она укуталась в ватник и поспешила к Клавке.

Открыв дверь в сени, Вера отпрянула. Из предбанника пахнуло чем-то удушающим и зловонным. Она невольно закрыла нос уголком фуфайки. Разделась, вошла в предбанник в рейтузах, бюстгальтере и калошах. До колен тянулись высокие мужские носки.

Баня топилась по-черному, и на стенах лежала «бессрочная» копоть. По счастью, она скрывала грязь и прочие производные человеческих тел и продуктов метаболизма.

Очередная партия женщин уже отмылась и одевалась, если то, что происходило, можно было считать помывкой. Воды не хватало: не успевали греть. Пол покрывало какое-то месиво из мыла, смешанное с волосами, грязью и тем, о чем Вера не хотела даже думать: мокротой, мочой и менархе. Одни женщины голышом сидели на мокрых лавках и заматывали волосы в застиранные пегие дырявые полотенца, другие их торопили и потом так же голыми задами садились все на те же лавки, не омыв их водой.

Немного привыкнув к смраду, в тумане Вера разглядела Клавку, бранившую слишком медленно одевающихся купальщиц.

— Пришла? – сердито буркнула она. – Лучше бы на лесоповал отправили! Чем с этими овцами смердящими…

— Говори, чем помочь, – сказала Вера, надрывая связки: в предбаннике было так шумно, что приходилось кричать.

Часть женщин сбилась в стаю, горланила песни и громко в два пальца свистела. Клавка не стеснялась и крыла их отборным матом.

Вере нравилось, когда Клавка чертыхалась: это у нее получалось как-то виртуозно, творчески и уместно.

С печалью и одновременно любовью она подумала, что никогда не видела такого скопления некрасивых и убогих тел. Женщины разных возрастов, классов, национальностей – все, кроме некоторых новеньких, были исхудавшими и потрепанными. У большинства вместо грудей свисали жидкие мешочки, как старые кисейные картузы у дяди Архипа на ремне. У некоторых уголовниц на одряхлевший коже синели невнятные, сморщенные татуировки и шрамы. Будто скукоженные изображения на сдувшихся первомайских шариках.

— Яви мне благодеяние находить хорошее там, где оно неприметно, и открывать скрытые достоинства в людях…^[52] – беспрестанно перебирая губами, шептала вечные упования мать Ефимия, протискиваясь сквозь заградотряды веселящихся урок, словно упрашивая себя смиренно перенести средневековую пытку.

Худосочная, неопределенного возраста нагая женщина подскочила к Вере и потащила ее в круг, где устроили пляски, больше напоминавшие нудистский шабаш на Лысой горе. Это была странная мизансцена из комбинации ночи Ивана Купалы, вызова Вия и шального матлота^[53]. Она безудержно хохотала и визжала, обнажая рот. И желтые гнилые зубы, пустоты и металлические коронки на фоне изможденного и сморщенного лица с остриженной «под единичку» головой вызывали чувство отвращения и жалости.