Онлайн книга «Отречение»
|
— Не может быть! С ума сошла! Не может быть! – задыхался он. Ларионов стоял, шатаясь, посреди комнаты. А потом, как пьяный, вылетел из избы. Он промчался мимо Катюни, опрокинув ведро. Из распахнутой двери в лицо ему бросилось солнце. В глазах его потемнело, и он не помнил, как навалился на изгородь. Ларионов кинулся к бочке и долго опускал голову в воду, а потом ринулся прочь. Он шел через деревню, вызывая любопытство крестьян, сбегавшихся к заборам. Так он дошел до заколоченного дома. Там Ларионов, обладая семипудовой силой, которая только удвоилась от потрясения, стал срывать доски с двери, пока не ворвался в дом. Он долго швырялся по комодам и шкафам, пытаясь найти хоть что-то подтверждающее историю бабы Маруси. Но не найдя ничего, кроме нескольких старых фотографий его родителей, которые теперь, со слов старухи, были ему приемными, сел на пыльный стул. С волос его капала вода. Он тяжело дышал, не в силах обрести сознание. Смотрел на старые снимки и ничего не мог сообразить. Так просидел он долго. На него нашло оцепенение, лишившее его чувствительности. Ларионов спрятал фотографии в карман бриджей и отправился на могилу родителей, на деревенское кладбище. Там он долго сидел и молчал, пока не потекли из глаз беззвучные слезы. Он никогда не думал, что его столкновение с прошлым будет столь страшным. Оправившись, прибрал могилы, поправил кресты и потом еще долго сидел на земле. Ласковые лютики и вереск безмолвно покачивались от легкого ветерка. По дороге с кладбища Ларионов зашел в Андреевский храм. Там кемарил сторож. Повсюду стояли трактора – церковь приспособили под колхозный гараж. Почти под колесом одного из тракторов виднелась вмятая, треснувшая надгробная плита графа Воронцова [12] – первого министра иностранных дел [13] Российской империи. Под куполом через копоть от постоянных выхлопов солярки проглядывали лики святых. — Двигаются? – спросил сторож. — Кто? – растерянно посмотрел на него Ларионов. — Кто-кто? – усмехнулся сторож. – Святые. Внучка моя говорит, что двигаются, если долго смотреть… Ларионов вздохнул. — А в усадьбе что? – поинтересовался он. — Санаторий легочный для детворы, – ответил сторож. – Почитай, с года двадцатого уже… Ты сам чей? — Уже и не знаю, – промолвил Ларионов устало. – Мою жизнь и память закоптило, как свод… Старик усмехался в усы и качал головой. — Ничего, – закряхтел он. – И под копотью Он за нами приглядывает. Авось не оставит Русь-матушку без милосердия… Ларионов вернулся в дом вечером. Баба Маруся вязала коврик у окна, перебирая проворно скрюченными и узловатыми пальцами. Солнце по-летнему медленно садилось, доброжелательно напоминая, что ход жизни никак не зависел от людей, и занавески и стол были залиты ласковым розовеющим светом. — Явился? – спросила она как ни в чем не бывало. – Поешь. А то и в баньку сходи… Ларионов ровным шагом прошел к столу, налил самогонки и неторопливо выпил. — Устал я, – сказал он спокойно. – Помоюсь и спать пойду. Скажи, чтобы постелила. И форму почистит пусть. Завтра в Москву мне надо. Баба Маруся позвала Катюню и велела постелить Ларионову. После бани он уснул сразу. А баба Маруся нет-нет заходила и поглядывала на него. — Намаялся, – выдохнула она, и Катюня закивала. – Ничего, отойдет. Судьба его такая, значит. Отойдет. Он живучий. |