Книга Отречение, страница 90 – Алиса Клима

Для него как для мужчины восприятие женщин разделилось на два ощущения: женщины, которых он воспринимал или не воспринимал как источник удовлетворения своего животного инстинкта, и сам образ, мечта о женщине, которую он желал бы всецело, к которой возникла бы привязанность. Такой женщиной стала для него Вера.

С первого дня их знакомства Ларионов познал это влечение к ней всем своим существом. Он не чувствовал разделения плотского возбуждения и возбуждения души, находясь в ее орбите, как то было с ним с другими женщинами. Это созвучие делало его счастливым, и потому его неумолимо тянуло к Вере. Он хотел испытывать эту радость снова и снова и потому не мог окончательно хотя бы в фантазиях и мечтах отказаться от нее. Силой воли он принуждал себя избегать ее и не питать надежд. Но его человеческая и мужская природа тянулись к ней помимо его воли, повергая его в фантазии и мечтания о ней, которые приносили ему столько же удовольствия, сколько и боли.

И все же мысли о Вере делали его счастливым больше, чем несчастным. И всякий раз в моменты душевной распутицы Ларионов вспоминал Веру с ее сильной, горячей, готовой любить и сражаться душой. И ему становилось хорошо. Как будто весь его род требовал в его судьбе женщины, дающей силу через нужные ориентиры, и приводил его к этой женщине совершенно невероятными путями снова и снова.

— Вот и приехали. Замечтался ты! – засмеялся мужик.

Ларионов приподнялся и огляделся. Телега остановилась перед невысокой изгородью, за которой виднелась скромная изба.

— Чуть не уснул, – оправдался Ларионов и спрыгнул с телеги.

— Вот он – дом бабы Маруси, – кивнул мужик.

Ларионов поблагодарил мужика и распрощался с ним. Он без промедления направился к дому и постучал, хотя знал наверняка, что дверь не заперта. Дверь отворила девушка в ситцевой косынке и крестьянской рубахе, выпущенной поверх широкополой юбки.

— День добрый! Я к бабе Марусе, – улыбнулся Ларионов.

— Входи. А ты кто будешь? – ответила девушка, без стеснения рассматривая его лицо, впрочем, с улыбкой.

— Не бойся, – сказал он на всякий случай, снимая фуражку в сенях. – Я тут когда-то жил. Хотел повидать ее.

В избе было все просто, но чисто, и Ларионов сразу почувствовал себя в родной стороне – ничего тут не изменилось. Все те же дорожки, связанные бабой Марусей из лоскутков, были разбросаны по полу, все те же образа стояли в углу, все те же кружевные скатерки устилали комод и стол.

— Только харчей мало, – сказала девушка поспешно. – Хлеб, картоха да севок.

Ларионов огляделся. Из комнатки напротив двери не спеша вышла баба Маруся. Она показалась Ларионову вполне бодрой для своего возраста. Баба Маруся прошаркала, не здороваясь, к столу, села возле окошка и только после этого взглянула на Ларионова.

Ларионов смущенно приблизился к ней, немного нагнулся и громко заговорил:

— Здравствуй, баб Маруся!

Баба Маруся махнула на него рукой.

— Да не ори ты так, Гришка! Чего горло дерешь? Где шатался-то, оболтус? Наконец-то явился – не запылился.

Ларионов оцепенел. Он хватал ртом воздух, пытаясь найти слова.

— Садись, чего как соляной столб стоишь?

Баба Маруся засмеялась своим беззубым ртом и стала похожа на младенца. Ларионов невольно улыбнулся и сел рядом.

— Неужто признала?

— А чего ж не признать! – хмыкнула баба Маруся. – Думаешь, рожу ошпарил, так бабка Маруся тебя не узнает. Как был бесом, так и остался.