Книга Отречение, страница 49 – Алиса Клима

— Григорий Александрович, а можно попросить Дениса Паздеева и Иру Александрову сопровождать меня? – предложила Лариса.

Ларионов пожал плечами, но кивнул.

— Ну с Александровой понятно, а почему Паздеев? – удивился он. – Он не самый обласканный администрацией охранник, да и не самый проворный.

Лариса смотрела на Ларионова ласково.

— Я хорошо отношусь к Кузьмичу, – спокойно сказала она, – но я хотела бы, чтобы нас свез Денис. Может быть, он не самый проворный, но он был очень добр к нам.

Ларионов вздохнул, понимая, что разумела Лариса. В лагере невозможно было ничего скрыть. Паздеев был единственный, не паливший в заключенных в день расправы тройки; он саботировал казнь Анисьи, за что получил три дня в собачнике; нашел расстрельные списки, и все это было известно зэкам. Ларионов считал Паздеева самовольным работником, от которого можно было ожидать непроизвольных действий в критический момент; часто был свидетелем насмешек в его адрес со стороны других надзирателей, которые всегда оставались словно незамеченными юношей. Но именно ему доверил найти списки. Что-то подсказывало Ларионову, что Паздеев был гораздо сильнее внутренне, чем могло показаться при первом поверхностном суждении. Он оказался единственным из контингента работников лагпункта, кто попросился на уроки, и явно получал от этого удовольствие.

— Что ж, – Ларионов невольно взял Ларису за руку, позабыв о субординации, – Денис так Денис.

Лариса сжала его руку.

— Я вам многим обязана… многим, – осмелилась сказать она. – И не думайте, что я потеряла ориентиры. Я просто могу потом никогда не решиться сказать вам это после родов. Не знаю, что со мной!

Лариса засмеялась, оставляя Ларионова в неловком оцепенении. Он сдержанно махнул ей рукой.

Ларионов чувствовал, что с каждым днем границы, разделявшие его с заключенными, стирались. И именно это тяготило его больше всего. Он с ужасом ждал появления новых групп карателей, потому что знал, что перед ним возникнет проблема выбора. Он презирал себя за малодушие. Но это не был страх наказания. Его тяготило то, что он теперь вполне осознанно не был уверен в правоте тех, кто его поставил во главе руководства лагпунктом, вследствие того что он теперь вообще не был уверен в правоте всех, кто управлял системой.

Но, будучи военным человеком, Ларионов также был способен оценивать ситуацию рационально. Необходимость и способность принимать решения в момент кризиса сделали его собранным. Обдумывая свое положение и положение тех, кто от него зависел, в течение долгих недель в больнице Пруста, Ларионов решил, что его задача до нового назначения (которое было неминуемо однажды) была в том, чтобы сохранить как можно больше людей под его командованием в целости. То есть главным стало теперь сохранить как можно больше жизней. Оценив распределение сил и влияния, Ларионов понимал, что любой протест приведет только к беде: уничтожат его, а потом всех остальных бунтарей. Он считал, что принципы в данной ситуации не оправдывали бессмысленных жертв. Был ли это конформизм? Поначалу он именно так считал и поэтому страдал от малодушия. Но расстрел заключенных изменил его мнение.

В день расстрела и когда в сумятице ему удалось относительно обезвредить тройку, он понял, что дело было не в страхе за собственную жизнь и не в конформизме, а в том, что не было критической массы, способной переломить систему, изменить вектор судеб страны. Его одинокий протест утонул бы в крови, которая неминуемо бы последовала за этим протестом. Возможно, это было неверное решение – сомневался Ларионов, – но он чувствовал, что политика сохранения ситуации под контролем в моменте была более продуктивна, чем открытое противостояние. Он много раз спрашивал себя, не прикрывает ли он такой позицией трусость.