Книга Отречение, страница 127 – Алиса Клима

Но проснулся он с ощущением полного счастья. На приоткрытом окне волновался тюль; было видно, как на небе носятся ласточки и стрижи, слышался их уверенный писк; солнце стояло высоко, и Ларионов заметил на настенных часах, что уже одиннадцать утра. Он испытывал удивительное, нежданное и необъяснимое чувство беспечности и легкости. Все, что он пережил за прошедший и особенно за вчерашний день, странным образом не сделало его несчастнее, а наоборот – счастливее. Ларионов вдруг увидел, насколько здоровее, понятнее, радостнее была вся его предыдущая жизнь по сравнению с удушливым днем, проведенным среди этого «сброда тонкошеих вождей» ^[54].

Сколько опасностей, страхов, фальши, манипуляций, интриг, напряжения и человеконенавистничества было в этих могущественных людях, которые, имея такую власть, могли бы сделать людей в его стране по-настоящему состоятельными. Могли бы, если бы хотели, если бы у всех, или у некоторых, или хотя бы у Того в основе принципов руководства лежала любовь к людям, а не страх. Любовью в данном случае Ларионову представлялись созидание, добро, сострадание, а страхом – безразличие, самолюбование и агрессивная защита от собственного народа.

Он был частью этой системы, презренный и потерянный человек, и не пытался себя обелить или противопоставить системообразующим персонажам. Но находясь уже на последних рубежах перед полным моральным падением – состоянии, в котором, как он считал, его встретила Вера, Ларионов испытывал потребность не тянуть всех за собой на дно, а постараться помочь хотя бы его людям обрести надежду и силу для выхода из ГУЛАГа живыми.

Из вчерашнего ужина стало ясно, что Берия вряд ли станет предпринимать кардинальные реформы лагерной системы. Он был прагматичным и рациональным человеком, но Ларионов видел его невеликие внутренние масштабы и отсутствие моральных ориентиров, необходимых для проведения хоть сколько-нибудь справедливой и либертарианской политики. В то же время возможно ли было (даже при намерениях) что-то изменить, не сложив голову? Ведь и сам Ларионов был будто загипнотизирован страхом потерь в случае проявления излишней демократичности и решительности.

Он видел, что государственная машина действовала по принципу катка: растоптать, примять, подмять, утрамбовать. А потом будет ясно, что дальше. Никто из этих властителей не видел ценности ни одного, ни всех людей, составляющих народ и нацию; никто не ощущал приоритетности человека перед маховиками машины власти. И Ларионов почувствовал страшную пустоту в момент ужина, поняв, что идеи, за которые он убивал людей на Гражданской войне, не имели ничего общего с той реальностью, в которой он существовал двадцатью годами позже. «Зачем столько крови? – не переставало вертеться в его голове. – Пушечное мясо – простые люди, мы всегда им были и останемся».

Тем более бессмысленными представлялись ему эти жертвы, когда он понял, что Сталин не руководствовался наживой. Ларионов видел более могущественные движущие силы за террором, чем стремление занять положение свергнутых царей: идея, истинная вера. А массовое уничтожение людей делалось «на всякий случай», как бы про запас! Чтобы идея эта была непререкаемой, чтобы не то что сомнений не было, но даже мысли о возможности сомнения, как состояния ума. Эти страх, репрессии и насилие так расколют и парализуют общество, что собрать его воедино будет почти невозможно долгие десятилетия, если не столетия. Это страшное открытие потрясло Ларионова больше, чем его прошлое, больше, чем что-либо могло его теперь потрясти в будущем.