Книга Вера, страница 73 – Алиса Клима

Ларионов выпил стопку водки.

— Разве это жизнь? – сказал он с тоской в голосе. – Я как волк. Я и есть волк – злой, одинокий, одичавший, уставший от всего этого.

Туманов долго смотрел на Ларионова и качал головой в задумчивости. Он помнил Ларионова с юных лет по Гражданской. В нем всегда были какая-то отрешенность и грусть, но Туманов никогда не замечал за ним пренебрежения собственной жизнью.

— В баньку пойдем! Я там из тебя веничком дурь-то выбью! – захохотал он, устав от этого тяжелого разговора. – Ты погляди, баба у тебя какая! Я б за такую все отдал! Королева!

Ларионов внимательно смотрел на Туманова.

— А что, Анисья тебе и вправду так понравилась? – спросил он, и в глазах его что-то вспыхнуло.

Туманов поднялся с дивана и похлопал себя по животу.

— Не то слово, Гриша! Я такой сочной и красивой бабы никогда не видал. Запомни это, Гриша. В Москве бабы все унылые.

Ларионов закурил и вышел с Тумановым. Они направились в натопленную уже баню на холме. Нагибин и Сафонов следовали позади. Неожиданно выглянуло солнце и залило зону. С кургана были видны все бараки и изолятор, за зоной чернел лес и рассыпались березовые колки. Сейчас, в лучах солнца, зона выглядела не так убого и безысходно, как в серые дни, которых тут было немало в осеннее время. Баня, срубленная из сосны, казалась, как и изба Ларионова, хоромами по сравнению с остальными постройками.

В бане пахло размокшими березовыми вениками, мятой и чабрецом. Валька и Федосья крутились, раздувая самовар и накрывая на белой скатерти стол в просторном предбаннике. Снова были выложены фрукты, закуска, восточные сладости. Ларионов почувствовал запах яблок, такой нежный и родной. После смердящих бараков запах яблок был особенно вкусным.

Федосья принесла чистые белые простыни, без дыр, накрахмаленные и надушенные хвоей.

— Я тут рядом, – шепнула она Ларионову, – в случае чего.

«В случае чего», понимал Ларионов, были женщины, которых надо будет снова привести для офицеров.

Парная была рассчитана человек на десять, не менее: просторная, вытянутая, с двумя ступенчатыми длинными и широкими полками вдоль противоположной от входа стены, бочкой с горячей водой и печью из кирпича в левом углу – тоже напротив входа. Справа от входа в широком проходе, выстланном гладкими досками, потемневшими от воды и жара, стояли лавки и табуреты с тазами, ковшами и распаренными вениками.

Когда в бане уже было не меньше девяноста градусов, мужчины начали париться. Парились они неспешно, в промежутках ели и пили. Сам же Ларионов ничего не ел и не пил. Он должен был иметь трезвый рассудок, чтобы довести до конца свой разговор с Тумановым, и вообще он не любил есть и пить в мыльне, что, по его мнению, было крайне абсурдным занятием. Ларионова не останавливало и то, что Туманов предупредил его о возможных последствиях его «реформ».

Когда пришло время для веников, Ларионов уединился с Тумановым в парной, пока Сафонов с Нагибиным отдыхали в предбаннике. Ларионов в белых военных кальсонах (он не мог раздеваться догола при подчиненных), обнаженный до пояса, готовил веники; Туманов растянулся совершенно безлистый на полке и прогревался. Ему было жарко из-за выпитого и тяжело лежать на большом животе, и он постоянно кренился на бок, пытаясь хоть как-то пристроить поудобнее пузо. Ларионов посмеивался, глядя на этого добродушного и нелепого старика.