Книга Вера, страница 71 – Алиса Клима

Но Ларионов знал, что часто ходит по тонкому льду. Ему приходилось врать, чтобы покрывать свои истинные мотивы и действия. Выбивая лекарства и одежду для заключенных, он утверждал, что это необходимо для повышения их работоспособности, потому что больные и обморозившие конечности люди не могли работать так, как было необходимо для выполнения норм. И в сущности, это на самом деле было так. Но для Ларионова это было ложью, поскольку он знал, что нормы не выполнялись никогда и ни в каких случаях, потому что попросту были невозможными к выполнению, и что лекарства, еда и одежда нужны не для выполнения норм, а для того, чтобы меньше людей страдало и умирало.

Ларионов в каком-то смысле радовался, что командовал отдаленным ОЛП^[13], потому что мог благодаря этому устанавливать здесь правила, которые хоть как-то способствовали снижению смертности, заболеваемости и страданий заключенных. Такие ОЛП не так баловали вниманием инспекции, как большие лагеря, особенно привязанные к крупным производствам.

Он, убивавший на войне, чувствовал ответственность за жизнь заключенных именно потому, что они были безоружны и совершенно беспомощны. Ларионов не понимал, как можно убивать таких людей путем ужесточения и без того убогих условий их жизни. Но эти мысли были скрыты от всех. Он был холоден и суров, иногда даже жесток, но при этом продолжал поддерживать свою собственную политику управления лагпунктом. Иногда ему приходилось жертвовать чем-то малым во имя сохранения большего.

Перекличка закончилась; наряды были выданы. Раздался грохот рельса, и заключенных в сопровождении конвоя повели на лесоповал. Серая масса в тряпье потекла за ворота, как жидкая грязь, безмолвно в темноте холодного сибирского утра, постепенно сливаясь с мглой и растворяясь в ней.

Ларионов вернулся в избу. Там было светло и натоплено. Какое это было счастье – каждый раз заходить в избу с мороза и не видеть этих людей с их болезнями, страданиями и болью. Все еще спали, и он разделся и упал на кровать рядом с Анисьей.

Анисья приоткрыла глаза и, увидав Ларионова, обняла его, а потом стала ласкаться к нему. Ларионов убрал ее руку.

— Оставь это сейчас, – сказал он сухо. – Я хочу спать.

— Гришенька, ты всегда хочешь спать по утрам, а как выпьешь…

— Не болтай, – приказал он резко. – Я не хочу все это каждый раз слушать. Или иди в барак.

Анисья поцеловала его в грудь.

— Не сердись, желанный мой, я буду спать.

Ларионов лежал и не мог успокоиться. Он обдумывал, как можно было попросить Туманова помочь с вопросом о мамках и детях. С одной стороны, он понимал, что расставание будет тяжелее, если мамки и дети проведут вместе больше времени, но с другой, он также понимал, что, возможно, эти дети никогда больше не увидят своих матерей, как однажды он. И Ларионов хотел продлить время, хотя мучился и оттого, что отрезал хвост у собаки по кускам. Подспудно его раздражало еще и то, что женщины не могли понять его, не могли осознать, что он много думал о делах. Анисья беспрестанно молила его о близости и любви, словно не было больше в его жизни других забот.

Ларионов глубоко вздохнул, словно пытаясь на выдохе избавиться хотя бы от части своего душевного груза.

К одиннадцати утра Туманов проснулся и пошел искать Ларионова. Ларионов и Кузьмич были в рабочей комнате Ларионова и обсуждали отправку больных в Сухой овраг.