Книга Перстенёк с бирюзой, страница 97 – Лариса Шубникова

Настасья глаза распахнула и едва удержалась, чтоб рот не раскрыть. А и было с чего! Тётка-то совсем другая сделалась: летник шитый, убрус белее снега, колты блескучие, глаза улыбчивые.

— Здравы будьте, – едва не пропела Ульяна. – Заждались уж, – и сошла по приступкам встречать хозяина и гостя.

Краешком глаза увидала боярышня, как Норов шагнул ближе к ней, встал за спиной и прошептал едва слышно:

— Настёна, как мыслишь, беды ждать иль радости? Ульяна Андревна сама на себя не похожа. Никешка наворожил не иначе.

А Настя и не ответила, стояла, замерев, глядя на тётку. Такого Ульяниного взора не помнила! Поначалу обычным был – цепким, настороженным – потом светлее стал, а напоследок и навовсе сделался растерянным.

— Здрав будь... – приветила Ульяна гостя, – не знаю как звать-величать...

— Илья, Семёнов сын, – дядька схватился было за опояску, да руки опустил, умолк. Глядел неотрывно на боярыню.

Тихо стало, лишь птицы щебетали да листки на деревах шуршали. Но через миг подал голос Норов:

— Что ж ты, Ульяна Андревна, боярина Головина на пороге держишь? Так ли гостей встречают? – говорил тихо, будто удивленно.

— И правда, – тётка опамятовала, засуетилась. – В дом ступайте, стол накрыт, – а потом уж холопкам: – Аня, Наташка, где вы там? Горячего на стол, живо, – и пошла в хоромы. Дорогой оглядывалась, видно, знать хотела идет гость за ней, нет ли?

Настасья только ресницами хлопала и до тех пор, пока не решила глянуть на Вадима. Тот и сам уставился на Настю, молчал, задумавшись.

— Прилипли? – зловредный писарь хохотнул, спустился с приступок. – Щи простынут, – и пошел с подворья: голова высоко поднята, бородёнка тощая топорщится.

Боярышня не без труда отвела взор от Норова и как во сне двинулась к крыльцу, все забыть не могла тёткиного лица и взгляда ее едва ли не девичьего.

— Так вот, да? – Вадим хохотнул. – А про хозяина-то и забыли. Настя, прикажешь мне тут есть? Из одной миски с Серым?

— Ой, – Настёна кинулась к боярину, – прости, Вадим Алексеич. Тебе дать умыться?

— Настя, какой умыться, – заторопился, прихватил девушку за руку. – Идем скорей, инако все пропустим.

— А чего? Чего пропустим-то? – Настасья бежала за Вадимом, едва не подпрыгивала от любопытства.

— Сама увидишь, такого не обсказать, – Вадим втянул Настасью в сени, оглянулся воровато и поцеловал в нос, щекотнул усами. – Настя так пойдешь со мной на реку? По праздникам все Порубежное туда ходит. Костерки складывают, песни поют.

— Если тётенька пустит, – боярышня приложила ладошку к носу, будто поцелуй спрятала.

— Пустит, – Вадим голос утишил. – Пустит, Настёнка, еще и подгонять станет. И сама с нами пойдет.

— Вадим, – Настя на цыпочки встала, зашептала в ухо Норову, – тётенька ни в жизнь не пойдет. Она таких игрищ не привечает.

— Жизнь-то на месте не топчется, всякий миг меняется. Вместе с ней и люди иными делаются, – Норов наново огляделся и, никого не приметив, обнял Настю. – Ты вот нынче смотришь ласково, из рук моих не рвешься. Скажи тебе месяц назад, что так будет, поверила бы?

Настя и затрепыхалась, вывернулась из-под руки боярина и отошла на шаг. Еще и зарумянилась, и застыдилась:

— Ты вон какой большой, как из рук твоих рваться? – смахнула кудряху со лба, смотрела на Норова, да чуяла как заполошно сердце бьется под летником.