Книга Перстенёк с бирюзой, страница 83 – Лариса Шубникова

Настя чуть задержалась, взглянула на Вадима и улыбнулась. Тот ответил улыбкой, подмигнул и ушел неспешно, поглаживая кота, которого пригрел за пазухой.

— Ой, – боярышня опамятовала, – чего ж тётенька теперь скажет… – и бросилась в ложницу надеть сухое, а уж потом бежать и хлопотать по хозяйству.

И вроде дел немного, а суетилась до темени. И ниток разложила, каких принесла расторопная Зинка, и вышивку для боярской рубахи успела, и на ледник сбегала, набрать сушеных ягод для взвара. Потом уж косу плела, очелье надевала шитое, зная, что позовет боярин вечерять.

Так и вышло: сумерки еще не пали, а Ульяна уж поскреблась в дверь и поманила за собой:

— Ступай уж, бесстыжая, – подталкивала в спину крепким кулачком. – Разрядилась, разрумянилась. Настька, отвечай, как на духу, куда боярин сманивал?

— Никуда не сманивал, – отнекивалась Настя. – Котейка мой у него прижился, так Вадим Алексеич его себе и забрал, сказал, приходить, коли охота будет повидаться.

— Болтушка, – не унималась тётка. – И боярин тоже хорош. Где это видано, чтоб девица по ложням чужим бегалась за котами. Настасья, упреждаю, себя не роняй! Вызнаю чего, косу начисто снесу!

— Тётенька, голубушка, да разве я посмею, – Настя остановилась, смотрела жалобно. – За что ты меня так?

Ульяна остановилась у дверей в гридню, вздохнула тяжко:

— Пугаю тебя, чтоб дурости не сотворилось. Надо бы и Вадима упредить, что много воли дал и себе, и тебе, глупой. Настя, о тебе пекусь, тебе добра желаю.

— Боярин никогда не обидит меня ни словом, ни делом, – Настасья озлилась едва ли не впервой в жизни. – Меня ругай, а его оставь.

— Вон как… – тётка сложила на груди руки. – Мне перечишь? За Норова хлещешься?

Настя промолчала, а вот тётка удивила:

— А, может, так оно и надо, – погладила по головушке. – Ступай, Вадим ждет. Чай, голодный.

От автора:

Планида- участь, судьба

— Вадимка, чего морда довольная? – зловредный писарь собрал связки берёст и уселся на лавку. – Повечерял от пуза? Или иное чего стряслось?

— Отлезь, Никеша, – Норов сложил руки на груди, глядел на писаря своего, будто взором подгонял. – Ты дело сделал? Вот и ступай себе, ложись да спи. Ты ж сам кряхтишь, что я тебя замаял.

— А поговорить? – дедок вроде как обиделся. – Ждал тебя, ждал, а ты ни слова, ни полслова. С десятниками шушукался, а меня погнал из гридни. Вот скажи, морда изуверская, что грядет? Рать или иная напасть?

Вадим если и хотел отшутиться, то не смог: дед старый совсем и жалкий. Сколь знал его Норов, а таким еще не видал, потому и подошел, и положил тяжелую ладонь на хлипкое плечо:

— Что б ни надвигалось, Никифор, не опасайся. Ты ближник мой, как жил при мне, так и жить станешь. В обиду тебя не дам. Что, дед, тяжко совсем стало? – Вадим нагнулся, заглянул в потускневшие старческие глаза.

— Ништо, попрыгаю еще, – писарь накрыл своей рукой ладонь Норова. – Вадимка, за тебя боюсь. Ты ж рать собираешь, так ли? Ужель время пришло? Ты себя сбереги, а боле мне ничего и не надо, – писарь голову склонил, засопел слезливо.

— Эх ты, коряга старая… – Вадим уселся рядом с Никешей. – Сберегу, не тревожься. Мне теперь есть для чего жить и чему радоваться. Понял, нет ли?

— А чего не понять? – дедок сопеть перестал, оживился и просиял. – Что, сманила тебя кудрявая? – Никеша ощерился улыбкой глумливой. – Я ныне в гридню заглянул, пока вы вечеряли, так сам едва не сомлел, когда ты на боярышню глядел. Ей богу, был бы девкой, полыхнул соломкой сухой. Но упреждаю, Ульянка следит за тобой зорко. Ни много, ни мало соколицей кинется, если Настю обидишь.