Книга Перстенёк с бирюзой, страница 85 – Лариса Шубникова

— Вадим Алексеич. – Шептала так тихо, что Норов едва разбирал. – Стряслось чего?

Вадим подобрался еще ближе, прикипел взором к боярышне:

— Ты чего не спишь? Ждешь кого? Лучше сразу признайся, не надумала ли опять бежать? – и говорить об том не хотел, но память злая сама подкинула думку гадостную.

Сказал и замер, ждал, что Настя скроется, осердится, а она нет, ничего:

— Ты меня стеречь пришел? – глаза распахнула, изумлялась. – Ты не тревожься, я не уйду, – помотала головой: кудряхи подпрыгнули.

— У тебя сторож пострашнее меня будет, – обрадовался, что Настя не озлилась. – Гляди, боярыню не разбуди. Обоим достанется за ночные-то разговоры, – пугал, улыбку прятал.

Настя отвернулась от окна, видно, глядела не проснулась ли тётка, а уж потом зашептала:

— Тётенька завсегда крепко спит, а нынче особо. Утомилась за день, захлопоталась. А я вот уснуть не могу… – брови выгнула печально. – Душно в ложне, а тётенька тепло любит, ставен не позволяет отворять.

— Тесно тебе в Порубежном? – и Норов вслед за боярышней запечалился.

Настя помолчала немного, потом высунулась из окошка; Норов подскочил к ней, жалея, что под теткиной ложней никакой лавки нет, чтоб ближе встать к боярышне.

— Я привыкну, – и смотрела так светло, так чисто, будто дитё винилось перед мамкой, сулилось более не безобразничать. – Не тревожься обо мне.

Вадим взвыть хотел, да не стал пугать девушку, что так доверчиво глядела на него сей миг. Смотрел на нее, подняв высоко голову, и любил еще крепче.

— И ты не тревожься. Вскоре будет просторно, вольно. Ворота крепостные открою, чтобы тебе дышалось легко, – обещал и твердо верил в свои слова.

— Это как? – Настя глаза распахнула шире некуда.

— А так. Запоры скину и привольно будет.

— Вадим Алексеич, ты что такое говоришь? А если ворог?

— То моя забота, а ты сиди и жди.

— Ждать? – боярышня растерялась совсем.

— Да. До шапки лета, – усмехнулся, подмигнул.

— Боярин, да шутишь со мной, – обиделась и отвернулась.

— Настя, вот те крест, не шучу, – ухватился за подоконник, потянулся к девушке. – Да повернись ты, свалюсь.

— Ой, – Настасья всплеснула руками, потянулась к Норову, ухватила за ворот рубахи и держала изо всех силенок.

Тут уж Норов не выдержал, прыснул смехом, соскочил на землю, тем и разбудил тётку.

— Настя, что ты? – сонно спросила Ульяна. – Что там топчешься? Ночь-полночь, а ты полошишься.

— Так…я… – Настасья замялась, – Так серый прибежал, скулит.

— Гони его, – шипела тётка. – Бегается шерстнатый, спать не дает.

— Кыш, кыш, – Настасья махала рукой в окошко. – Иди, серенький, ступай отсюда.

Норов потряс головой, хохотнул тихонько и пошел. А как иначе? Не стоять же под окном до утра. Но так-то глянуть, и это можно. В ложне тоска, а тут Настя рядом. Все ж шагал к крыльцу, да вспоминал, как потешался над парнями, что до рассвета подпирали стенки у девичьих окошек.

— Ну простите, мужики, кабы б знал, что все вот так, слова лишнего не кинул, – шептал себе под нос, сам с собой уговаривался.

По темным сеням ступал неторопко, тихо. У малой клети и вовсе остановился, прислонился спиной к стене и глаза прикрыл. Раздумывал – смеяться над собой, нет ли? Порешил, что потешаться причин нет, а вот радоваться – сколь угодно. А как иначе? Настя потеплела к нему, потянулась. Иль только показалось, что смотрит нежно, что улыбается, глядя на него?