Книга Перстенёк с бирюзой, страница 81 – Лариса Шубникова

— Ступай! – крикнула Настасья и вскочила на подворье. – Да что ж за наказание, потоп, как есть потоп, – бежала к крыльцу, смеялась.

На приступках едва не оскользнулась, но удержалась и, оберегая бёресты, влетела в сени.

— Ох ты… – боярышня оглядела себя: летник мокрый, с волос течет. Через малый миг от нее на чистом полу лужа натекла. – Тётенька увидит, осердится…

И попятилась по сеням, бочком, тишком, уже слыша сердитый голос боярыни, что выговаривала стряпухе Полине:

— Хозяин в дому, чем угощать станешь? Щи лей, да пирогов подавай. Анютку пошли на ледник, ягоды какой принести. И пусть глянет, боярышня вернулась, нет ли. По такому дождю схоронилась на берегу, не иначе. И Зина пропала, вот ведь негодница! Сил моих нет, в дом всех собирать! Увижу, не пущу боле на берег!

Настя тихо ойкнула, заслышав тёткины шаги, заметалась и бросилась к ложнице своей, но разумела уж, что не успеет, что увидит тётка ее, вымокшую, ругать станет.

В тот миг крепкая рука ухватила боярышню за ворот и потянула, а через шага два Настя уж стояла у Норова, прижимая к груди берёсты, пока боярин дверь затворял.

— И кого я поймал-то, не пойму, – Вадим, улыбаясь, обернулся на Настю, говоря тихо, сторожась Ульяны, не иначе. – Кутёнка мокрого иль боярышню непутёвую? – взглядом согревал.

— Боярин, – Настя просияла улыбкой в ответ, – здрав будь, – принялась смахивать мокрые кудряхи, что прилипли к щекам. – Дождь там, а я торопилась.

— Чего ж торопилась? – Норов двинулся ближе. – Дело спешное?

— Тебя приветить, – боярышня улыбки и не прятала, радовалась Вадиму. – Здоров ли? Как добрался? Устал с дороги, проголодался? Так я упрежу, чтоб снеди быстрее дали.

— Меня приветить? – голову к плечу склонил. – Жаль, не знал, что ко мне бежишь, иначе сам бы навстречу бросился. Ужель скучала?

Настасья потупилась, крепче прижала к груди берёсты, будто хотела схорониться за ними:

— Ждала. Ты просил, я и ждала.

— Вон как… – вроде опечалился. – Только с того, что я велел ждать? Настя, приветишь, нет ли? Хоть взгляни на меня.

Настя чуть замешкалась, а потом уж опомнилась и поклонилась поясно:

— С приездом, Вадим Алексеич, – и снова встала мокрым столбушком.

Норов тяжко вздохнул:

— Ну пусть так… – качнулся к боярышне. – Озябла? Согреть?

Настя и дышать перестала, зарумянилась чего-то, глянула на Норова и замерла. А как иначе? Смотрел он так, что едва не сжигал: во взоре пламя, брови вразлет.

— Так…тепло там… – залепетала, дурёха, попятилась и прижалась спиной к стене.

Вадим будто того и ждал, шагнул ближе, уперся руками в стену, взял боярышню в полон: не сбежать, не спрятаться.

— Не умеешь ты привечать, Настёна. Разве так встречают? – обжигал дыханием. – Не трясись, не трону. Иль, вправду, озябла? – прижался горячей щекой к Настасьиной щеке. – Нет, тёплая. Меня боишься? Опять? – поцеловал легонько в мокрый кудрявый висок.

Настя стояла тихонько, боялась шевельнуться. Все думала, что ответить Норову, а потом и вовсе слова растеряла: горячий Вадим, душистый, будто хлебом свежим от него повеяло и еще чем-то – дурманным и хмельным.

Совсем растерялась, зажмурилась, а потом уж высказала первое, что на язык вскочило:

— Вадим Алексеич, что ты, пост ведь. Грех.

— А если б не пост, то и не грех? – чуть отодвинулся. – Настя, что и ответить тебе не знаю. Через седмицу Пасха, тогда и приду целовать. Ты уж жди, готовься.