Книга Перстенёк с бирюзой, страница 44 – Лариса Шубникова

— Борис! – крикнул ближнику. – Гони их посолонь! Митрохин десяток где?!

Сумятин спихнул мертвяка с меча, треснул сапогом по бездыханному и указал в сторону, где сеча еще кипела, но уж начала угасать.

Малая весь на подступах к Гольянову пылала: домки искрили, исходили черным дымом. Заборцы попадали, перегородили узкие дорожки. На земле, куда не кинь взгляд, мертвые: посеченные, побитые стрелами, задушенные. У сгоревшего подворья на земле лежала баба брюхатая с вывернутой шеей, обнимала мальчонку со стрелой в горле. В десятке шагов от нее – мужик с отрубленными руками.

Вадим злобу в себе душил, но выть хотел, как пёс издыхающий. Знал, что слабины дать не может, а потому дело свое делал, разумея – поперек горла ему набеги чужаков, которых жадность толкала на изуверства. Лезли, безбожники, на спорные земли, за поживой – златом и дармовыми холопами.

— Боярин, согнали их, – подскочил десятник Зуев. – Митрохе в плечо стрелой угодили, Афоньке ухо начисто снесли, а так все живые.

— Живых чужаков есть сколь? – Вадим пробирался промеж пожженных домков.

— Один остался, токмо руку отсекли, – Зуев не отставал.

Норов завернул за покосившийся забор и встал, не нашел в себе сил шага сделать. Чаша переполнилась, приняла в себя последнюю горькую каплю беды.

На земле девчонка лежала мертвая: молоденькая, коса светлая. Лицо к небу поднято, руки в стороны раскинуты. Рубашонка на ней изодрана, запоны и в помине нет. В груди стрела торчит: глубоко увязла, не вытянуть.

Вадима будто ледком окатило, а внутри огнем занялось! Почудилось на миг, что видит перед собой Настасью, взвыть хотел, да горло будто узлом стянуло. Так и стоял столбом, глядел на жизнь загубленную.

— Измывались, сильничали, – Борис подошел. – Девчонка ведь совсем.

Теми речами и добил Норова, будто под дых сунул.

— Ну и хватит, – злобно выдохнул Вадим. – Потерпели и довольно. Борис, живого ко мне, – более не сказал ни слова и пошел к уцелевшему домку, куда уж тянулись людишки, которым посчастливилось выжить.

Такое Вадим видел и не раз, и не два: народец сбился в кучу, голов не поднимал, да и слов не кидал. Знал Норов, что через малое время поднимется вой, плачь начнется, когда войдут люди в разум и вспомнят об убиенных родных.

Взошел на крыльцо, оглядел меч свой, но в ножны прятать не стал. Потом приметил, что ратники его волокут окровавленного вражину.

— Вот, – Бориска глядел, как кидают изувера под ноги боярина. – Как ты велел.

Норов сжимал зубы до скрежета, себя унимал, помня о замученной девчонке в разодранной рубахе. Сошел с крыльца и без слов ударил рукоятью меча в зубы ворогу. Выбил все подчистую.

— Культю перетянуть чем есть, посадить на коня и отправить домой, – Вадим вытер меч о спину кричащего. – Как в разум войдет, мне скажи.

Потом шагнул к крыльцу и уселся на приступку, стал слушать тот вой, которого ждал. Люди заметались, иные на землю уселись за голову схватились.

Через малое время подвели коня, на нем увидал Вадим безрукого:

— Сколь протянет? – спросил Бориску.

— Как свезет. День, другой, много пять. Ежели лекаря сыщет, то выживет. Боярин, может, сразу его порешим? Что ж так пытать-то?

— Два дня сойдет, – с теми словами двинулся к вражине: – Ты, пёс, к хозяину своему доберешься, так передай, что боярин Норов велел сказать, не будет более пощады. Кто к нам полезет, сгинет. Ни одного холопа с земель князя Вячеслава не возьму, всех порешу. Всякий, кто попадется мне, простой смерти не обретет. Резать буду, как свиней, да по частям, – говорил спокойно, голоса не поднимал, но с того все вокруг и притихли: страшен был и сам Норов, и речи его.