Книга Перстенёк с бирюзой, страница 47 – Лариса Шубникова

— Господи, что ж делать? – смотрела на образок в углу да на малый огонек лампадки. – Помоги, вразуми… – шептала, бедняжка, слезами умывалась. Много время спустя, уснула, сложив руки на оконце, уронив на них головушку.

А утро выдалось отрадным! Рассветное солнце заглянуло в гридню, приласкало Настасью. А та и рада: едва распахнула глаза, так и улыбнулась. Небушко-то синее, птицы щебетливые, куда как хорошо!

Вместе с весной и просветление пришло: порешила Настя дать молодому вою отпор, говорить с ним строго. Думку-то боярышня ухватила, да наново запечалилась: жаль было и пригожего парня, и слов его ласковых, и огневого взора. Но слез себе не позволила, зная, что правда за ней, и совесть не станет грызть больно.

Встала с лавки, приглаживая кудри, и потянулась к кувшину с водой, что оставила давеча в гридне рыжая Маруся, да щедро плеснула в канопку*. Пока жадно глотала студеную водицу радость от погожего утра растеряла, упустила. Наново уселась и принялась глядеть в окошко на долгожданное солнце, горе прятать: все ж опалило сердечко, царапнуло первой девичьей сладостью.

— Настя, ты ли? – Голос, тряский и негромкий, напугал боярышню!

— Вадим Алексеич... – вскочила. – Как ты, откуда? Не слыхала я, что вернулся. Здоров ли? Не ранен?

Норов стоял молча в дверях – и в гридню не шел, и в сени не возвращался. Настасья замерла, пугаясь его взгляда – горячего и непонятного.

— На рассвете вернулись, – боярин провел широкой ладонью по лицу, словно стряхивал морок иль сон. – Ратных по пути отпустил по домам, а сам вот... Погоди, ты чего тут? Все спят еще, так почто поднялась?

И что ответить? Спала тут, стереглась Алексея?

— Так я... – не умела боярышня врать, – уснула ненароком, не сердись.

Норов руки опустил, замер и глаз с Насти не спускал. Тем тревожил девушку, что уж начала потихоньку подбираться к дверям.

— Постой, – ухватил за локоть и к себе потянул. – Ты тут ночевала?

Настя залилась румянцем, голову опустила, но ответила как на духу:

— Тесно в ложнице, – заглянула в глаза Норову. – А окошко открывать боязно.

Вадим глядел странно, на миг Настасье показалось, что улыбнется, а потом почудилось, что в глазах его пламень горит, да страшный, неуемный.

Хотела отступить, а Норов не пустил, держал крепенько, но больно не делал.

— Кого боишься? Ты в моем дому, за воротами ратные и днем, и ночью.

Настя вздрогнула, наново голову опустила, но не смолчала:

— Боярин, с дороги ты. Сей миг прикажу умыться и чистого тебе дать. Баню топить или поутричаешь? Что захочешь принесу. Горячего на стол соберу, – руку-то дергала, мол, пусти.

Норов отпустил, но встал в дверях – не обойти, не проскользнуть:

— Не буди, – улыбнулся едва приметно. – Меду бы теплого, да хлеба кус. Принесешь? Вместе и поутричаем. Ты прости, боярышня, пряник тебе не привез. Не растут они в лесу, иль это я не сыскал, – и хохотнул.

Настя вздохнула легче, кинула в ответ робкую улыбку, а потом и вовсе засмеялась:

— Я мигом обернусь! – подол подобрала, хотела уж бежать, но задержалась. – Тётенька Ульяна в ложне твоей все прибрала. Чистое в сундуке большом найду и рушник подам.

— Неси во двор на задки. – Вадим скинул доспех, взялся за опояску. – Там буду.

Настя кивнула и бегом в боярскую ложню. Там собрала чистого и метнулась проворно во двор. На крыльце огляделась и, не приметив Алексея, бросилась за хоромы. У большой бочки увидала Норова, тот умывался студеной водой, фыркал, что пёс.