Книга Перстенёк с бирюзой, страница 42 – Лариса Шубникова

— Тётенька, милая, – Настя бросилась к Ульяне, обняла, погладила по голове.

— Дурочка, – тётка и сама обняла боярышню. – Дурочка… Настька, гляжу на тебя и Петрушу вижу. И глаза его, и ямки на щеках. Ты и улыбаешься как он. А вот кудри твои видеть не могу. Материны о начала и до конца. Как в дом тебя взяла, так и маюсь. И люблю, и злобой исхожу, глядя на тебя.

— Хочешь, плат завсегда носить стану? – Настя плакала.

— Ой, дуреха, – улыбнулась Ульяна. – Думаешь, спрячешь, а я и не вспомню? Да и не об том я сей миг. Ты мне заместо дочери, как бы я не упиралась. Ближе тебя никого и нет. А потому неволить не стану, помню, как с постылым жить. Но и упредить должна, что глупость творишь. Норов для тебя лучшее. Раздумывай, гляди. Знаю, что в Порубежном тебе тошно. Тесно тут, а ты сызмальства тесноты не любишь, боишься. Но ведь хоромы боярские куда как просторны. Да тебе-то на хоромы плевать, была б рощица, лужок да отец Илларион под боком. Так ли?

— Так, тётенька, – Настя поцеловала Ульяну в висок. – Дай тебе бог за доброту твою.

— Я б снялась с места, увезла тебя, но… – замялась. – Нравится мне тут, разумеешь? Здесь все по мне. И люди, и боярин, и хозяйство. Впервой живу отрадно. С лавки утром вскакиваю и улыбаюсь. Настька, сколь дён уж боряина нет? Седмицу как увел отряд в Гольяново? Я все веселее, а ты – тоскливее. Думаешь, не вижу, как маешься? Я тут поспрошла у девок, так по теплу ворота отворяют и отпускают баб в лесок. И на реку можно, особо, когда ладьи мимо идут. Перетерпишь, нет ли?

— Перетерплю, голубушка, – Настя закивала. – Тебе хорошо и мне будет хорошо. Привыкну. Вот ей-ей привыкну.

— А привыкнешь, пойдешь за Норова? – тётка захохотала.

— Он сам меня не возьмет, – и Настя засмеялась. – Кому ж нужна растяпа?

— Ох, Настька, дитё ты еще малое, – тётка пригладила непокорные волосы боярышни. – Всякому мужу своя жена. Для кого растяпа, а для кого – птица райская. Ну что ж так-то сидеть? Идем нето, навеси сторгуем для тебя. Да в кожевенную сторону заглянем, чай, обувка новая готова.

— Идем, голубушка, – Настя засуетилась, да второпях опрокинула кувшин с водой.

— Растяпа, – тётка вмиг озлилась и отвесила подзатыльник. – Настька, хоть и дочь ты мне, а косорукости не спущу. Да что ж за беда-то с тобой!

— Я Анютку кликну, приберет, – Настасья опустила голову, потерла затылок: рука-то у тетки крепкая.

— Иди уж, дурёха, – Ульяна шагнула из ложни, Настя – за ней. – Ладно, сдюжим. Приданого за тобой дам, кто б не посватался. Что смотришь? Боярин щедро одарил. Ты молись на него, молись.

Пока топтались на пороге, навстречу вышел Алексей. Настя запнулась, встала как вкопанная, и было с чего. Взор у парня огненный, едва не дикий, а все одно – отрадно. Боярышня давно не видала пригожего воя, и теперь глядела во все глаза, румянилась и себя не помнила.

— Ты что здесь? – Ульяна смотрела на Алексея суровенько. – Бабья половина, так что тут вою делать?

— Зинка сказала, что в городище собрались. Боярин велел повсюду с вами ходить, – Алексей поклонился урядно. – Нынче мой черед стеречь.

— Вона как, – тётка улыбнулась. – Ну пойдем, охранитель. – Прошла вперед, за ней двинулась Настя, да едва шла, боялась упасть, так коленки тряслись.

Поравнялась с воем и вовсе дышать перестала, а тот как нарочно, за руку взял и да ожёг горячими пальцами. Правда, выпустил скоро, чтоб тётка не приметила.