Книга Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети, страница 107 – Елена Бауэр

Вера Федоровна старалась незаметно смахнуть платком слезу со щеки, но была поймана.

— Ветер… Так что за знак?

— Три солнца, которые я видел в кровавое воскресенье – это три русские революции: девятьсот пятого года, февральская и социалистическая. Если так, выходит, нынешняя – последняя…

— Это значит, мы вернемся?

Гриша не знал, что ответить. Это было и его самым заветным желанием.

II

После несостоявшегося побега Сергей спешно пытался найти людей, кто мог бы свести его с новыми проводниками в Финляндию. Это было рискованно, ведь легко можно было нарваться на доносчика или провокатора. Но что было делать? Оставаться в городе было не менее опасно. Набегавшись за день, Серж решил зайти к Шилейко, разговоры с которым отвлекали от любых проблем лучше любого синематографа или театра.

— А вот и Сергей Григорьевич, собственной персоной! Профессор, рекомендую Вам одаренного востоковеда, выпускника Токийского университета и по совместительству бывшего владельца того самого особняка, где и разместился Дом Искусств, – обратилась Анна Андреевна к пожилому мужчине. Хотя из-за пережитых невзгод и потрясений многие петербуржцы вдруг резко постарели, поэтому не всегда можно было ручаться за правильность определенного на глаз возраста: – Профессор Сильверсван! Прошу любить и жаловать! Сергей Григорьевич, если у Вас есть заброшенные пьесы, не стесняйтесь, показывайте их профессору. Борис Павлович – не только специалист по германским языкам, но и член репертуарной комиссии в Александринке. Мы с ним, кстати, только что говорили о вашем доме на Мойке…

— И чем же он заслужил такое внимание?

— Я только оттуда. Навещал Николая Степановича. Он теперь живет в ДИСКе, у него там своя комната, – с несколько сконфуженным видом вступил в разговор профессор Сильверсван.

Только сейчас Сергей обратил внимание, что Владимир Каземирович до сих пор не проронил ни слова. Он сидел в своей старой шинели ссутулившийся и насупленный. Упоминание Гумилева явно вызывало у него изжогу.

— Не юлите, Борис Павлович! – иронично заметила Ахматова: – Ругают Ваш палаццо, Серж. По словам Чуковского, «безвкусица оглушительная»! Стены уборной расписаны морскими волнами, а предбанник – в помпейском стиле.

— Забавно, у нас в семье хозяин особняка слыл знатоком искусств, – улыбнулся Сергей, вспомнив Степана Петровича: – Но я не берусь судить. Кстати, в доме должны быть скульптуры Родена. Если их тоже сочтут безвкусицей, я готов забрать!

— Не обращайте внимания! Некоторые деятели современной культуры совершенно несносны в своем пролетарско-крестьянском высокомерии! А что с бывшим хозяином? Он жив?

— Он с супругой выехал в Финляндию… – внимательный собеседник мог бы заметить в голосе Елисеева едва различимую нотку зависти.

Сергей вызвался помочь Анне Андреевне с самоваром.

— Я не слишком вам докучаю? Владимир Каземирович, похоже, не в настроении, – поинтересовался он, когда они вышли из комнаты.

— Вчера снова записывала за ним шесть часов кряду… Он знает, что я не люблю писать и почерка своего не люблю! Но я не ропщу, я признаю он – гений, и я ему нужна, – тихо, без всякой злобы поделилась хозяйка с Сергеем: – Хотя бы сегодня отдохну. Он непременно скажет, что хотел заниматься, но настроение безвозвратно испорчено…