Книга Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга I. Отец, страница 142 – Елена Бауэр

Когда гости медиума разошлись, из-за занавесок, скрывающих одну из комнат, вышел хохочущий граф Закретский.

— Спасибо, любезный! Угодил! Я едва в голос не рассмеялся! – он протянул гастролеру пачку денег. – Она поверила! Ты видел, какое у нее было лицо? Une petite revanche.

Граф случайно увидел Машу на втором сеансе. Оказалось, она не пропускает ни одного выступления медиума. Закретский не мог не воспользоваться этим, чтобы не сыграть с ней злую шутку, заставив заплатить слезами за свое давнишнее унижение.

V

Мария Андреевна проплакала всю ночь. К утру у нее совершенно не осталось сил, даже на слезы. Маша прилегла и проспала несколько дней подряд. Она, кажется, снова потеряла всякую волю и желание жить. Подобное состояние у нее уже было, когда умер Андрюша. Она почти не вставала с кровати, едва ела, не надевала платья и не расчесывала волосы. С седыми растрепанными лохмами внешне она стала похожа на старую сумасшедшую ведьму.

Сыновья жутко страдали, ежедневно наблюдая мать в таком состоянии. Гуля приглашал знакомых докторов. Он сам уже закончил академию и стал практикующим врачом. Но по специализации он был хирургом, поэтому о душевных расстройствах имел общее понимание. Эскулапы, осматривающие мать, ничего дельного предложить не могли. Все их идеи сводились к одному – к помещению Марии Андреевны в лечебницу. Гуля имел представление о таких заведениях, даже о лучших из них, и решил, что больше этого не допустит. Он велел братьям маму не волновать и не расстраивать. Просил их вести себя так, словно ничего не случилось, всячески поддерживая приятную, спокойную атмосферу в доме.

Получили письмо от Сережи. Перед тем как показать его матери, Николай посоветовался с Гулей. Решили, что положительные эмоции должны быть только на пользу. Вечером братья пришли к Марии Андреевне в комнату, сообщили о письме и стали читать его.

«Современному японскому языку я научился великолепно. Как вы знаете, специально занимался поэзией и литературой нового периода. Однако обучение в здешнем университете не дает того академического образования, к которому мы привыкли в Европе… – писал Сережа. – Сижу на лекциях, а сам думаю о том, как меня тянет за последнее время куда-нибудь в Европу. Токио надоел страшно, да и самочувствие что-то неважно…»

Николай осекся. Гуля выразительно посмотрел на брата. Он надеялся, что тот вычитал письмо перед тем, как ознакомить с ним мать.

Однако Мария Андреевна слушала послание сына из Японии безучастно, совершенно не реагируя. Даже когда Николай прочел о Сережином ухудшении здоровья, осталась равнодушной. Она была глуха ко всему, что происходило вокруг.

Сыновья, безусловно, переживали из-за маминого состояния, но у них у всех уже были свои жизни – если не семьи, как у Гули, то влюбленности и увлечения. Для Манефы же это было не просто Машиной депрессией, это было трагедией. Маша и ее дети были для старой няньки смыслом всей ее жизни.

Манефа вспомнила, как Машу привела в чувство Мария Степановна после смерти Андрюши. Теперь у них в доме тоже был ребенок, которого Маша обожала – ее внучка, Тася. Девочке было уже четыре года, она была старше, чем тогда был Гуля. Но няньке казалось, что схема все равно может сработать. Манефа поделилась идеей с Верой, супругой Гули. Та к задумке отнеслась настороженно, но после долгих уговоров согласилась.